Мира лежит на сложенном диване и постепенно исчезает в щели между сиденьем и спинкой. Убегает, как бы соскальзывает, просачивается куда-то, где ее не найдут.
Кровать Миры сложена, она стоит у окна и клеит наклейки на окна, которые подарила мама. Смотрит на них равнодушно.
В комнату тихонько заходит мама. Мира слышит скрип двери, пугливо оборачивается.
Мама. Выспалась?
Мира. Угу.
Мама подходит к Мире, кивает на наклейки.
Мама. Нравятся?
Мира. Ну да…
Мама. Как будто весна посреди зимы, да?
Она обнимает Миру сзади.
Мама. Ну а как все прошло вчера?
Мира. Хорошо.
Мама. Что там было у вас?
Мира. Ну… Болтали… Гадали там…
Мама. Гадали? (
Мира. Ну мам. Что нагадали… Белиберду всякую.
Мама целует Миру в затылок.
Мама. Ну ты довольна, что сходила?
Мира пожимает плечами.
Мама. Верочка всю ночь просыпалась, вон до сих пор спит.
Мира. Угу.
Мама. А ты… Что хочешь делать?
Мира. Да не знаю… Ничего.
Мама. Хочешь сходим с тобой на горку, покатаемся?
Мира. Вдвоем?
Мама. Ну как… Не знаю, Веру придется взять тоже. Сходим ненадолго, потом вернемся. Или может не ходить, уже два часа. Море посуды. Вчера уже вообще не было никаких сил это все мыть…
Мира. Давай я тогда с Верой схожу.
Мама. Да? Было бы здорово. Спасибо тебе за помощь.
Мама стискивает Миру изо всех сил. Мира морщится.
Мира. Ну мам, ты меня сломаешь.
Мама. Так снег танцует, да?
Мама целует Миру и целует, целует и целует, целует и целует.
Мира. Ну мама…
Мама. Котя моя!
Мама прижимает Миру к груди, как младенца. Мира смотрит на маму доверчиво, между ними близость и любовь. Но через секунду мама отстраняет Миру.
Мама. Давай Верку собирай, а я пойду на кухню.
Мама размыкает объятия и уходит. Мира остается одна. Смотрит на вьюгу в окне.
С самого раннего детства почти все мои страхи были связаны с матерью. То ли от того, что она была «сердечница» (врожденный порок сердца), то ли от того, что в детстве лет до шести я ни разу не видела свою мать счастливой, а только в истерике… Короче, с самых молочных зубов я больше всего боялась, что она умрет. Ее собьет машина. Да, она будет возвращаться с работы и ее собьет машина. Уже сбила. Я смотрю в окно, сидя по-лягушачьи на подоконнике, – она не идет с работы. Вот приехал автобус, вот все идут муравьиной цепочкой от остановки по домам. А мама не идет. Ее точно сбила машина! Или нет. Она выпадет из окна. Просто будет вешать белье или мыть окно и не удержит равновесия. Выпадет. Пятый этаж, трудно выжить, выпав из окна. Или нет. Она умрет от инфаркта. Один инфаркт уже у нее был. Второй не пережить. А если что-нибудь случится со мной? Она умрет от горя. Или от инфаркта, который будет от горя…
Мать нельзя было волновать – я это быстро усвоила. Поэтому я с пеленок научилась искусно врать. Это не избавляло мать от волнений, но создавало иллюзию того, что я ее берегу, и мой страх за ее жизнь немного отступал. Для матери у меня всегда было все хорошо – я училась на пятерки, посещала кружки, писала стихи, убирала в комнате игрушки. Страх расстроить мать был сильнее правды, сильнее эгоизма. Страх потерять мать был парализующим.
Еще я очень боялась войны. Не знаю, откуда это взялось, меня войной никто не пугал, и хотя дедушка был ранен на войне, он ни разу не растревожил мое воображение рассказом о боях. И кино про войну я не смотрела – мне была невыносима даже мысль об этом. Думаю, что страх войны пришел из сна. Он повторялся, почти всегда один и тот же, – я мужчина, воин, я мчусь через поле к лесу. За мной летит немецкий вертолет, я чувствую спиной, что автоматная очередь, бегущая по мокрой траве, сейчас настигнет меня. Так и происходит – меня прошивает огромными пулями и мне адски больно. Я слышу торжествующую немецкую речь. Дальше я умираю. Потом просыпаюсь, но не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, закричать тоже не могу, лежу мертвым бревном и думаю: вот теперь, когда меня убили на войне, моя мать точно помрет от горя. Сны про войну, шелестя, как тараканы, переползали из ночи в ночь. Они чередовались со снами, где мать падала со скалы и с глухим стуком разбивалась о камни.