Там были две дочери дяди Саши от другого брака. Они смотрели на меня с ревностью и неприязнью. Там были моя мать и тетка. Все скорбели и делали вид, что не знают, за что дяде Саше загнали отвертку в горло. Я во все глаза смотрела на его труп.
Он мне нравился невероятно. Не очень часто в жизни я испытывала такой эйфорический всплеск без наркотиков.
Его горло было деликатно прикрыто воротником-стойкой и чем-то вроде жабо. Мне стало даже интересно, кто его одевал в последний путь…
Мать с опущенным лицом стояла на самом краю могилы и, казалось, была готова прыгнуть за гробом вниз. Дочери дяди Саши ютились друг к дружке. Мне же было очень сложно скрывать свое ликование. Каждый удар молотка по гвоздю был для меня песней. Песней. Песней.
На поминках мы с моей теткой вышли покурить. Она сказала, что ей хотелось бы поговорить со мной, пока я не уехала в свою Москву.
Да, конечно. Давай поговорим…
Она довольно долго ходила кругами, что, мол, они с моей матерью много разговаривали после смерти дяди Саши о нем… И о том, как они жили… И что-то там бла-бла-бла…
А потом она так подняла на меня свои тяжелые глаза и, выдыхая дым, резко спросила: «Ты же ведь соблазнила дядю Сашу?»
Пока я приводила легкие в порядок, следовал небольшой и лаконичный спич, что они с матерью резюмировали простую вещь – все время, пока дядя Саша и мать жили в гражданском браке, я, как ебаная Лолита, соблазняла дядю Саш и он изменял матери со мной.
Меня ничего особо не поразило, кроме одной вещи. Одной вещи, которая полностью нивелировала мою жертву. Все мое многолетнее молчание. Эта великая идея о сохранении сердца моей матери – была в одну секунду разрушена.
Моя мать знала.
Сразу. С моих девяти лет.
И пережила.
Моя мать очень живучая.
Она пережила вещь, которую нельзя пережить матери.
Любая твоя фраза, любое твое утверждение меня адски бесит.
Но я сижу и делаю такое лицо, типа терплю.
На самом деле я в секунде от того, чтобы не разреветься от несоответствия тебя и меня. Я в миллиметре пребываю от этого уже долгие годы. Мы сидим в ресторане. Я каждый раз вожу тебя в ресторан, когда ты приезжаешь ко мне в Москву. Ты ждешь от меня щедрый жест – я его совершаю. Может быть, кстати, ты его и не ждешь – но я его совершаю.
Я смотрю на тебя – ты держишь на вилке кусок из оливье и покачиваешься в такт песне, которую живой музыкой исполняет не пойми какой чувак… Хотя исполняет именно для тебя, армянский певец. Поет чудовищно. Невыносимо.
Но ты покачиваешься и никакой чудовищности в его исполнении не чувствуешь.
У меня течет из ушей кровь, но тебе все ок.
Мне охота перевернуть стол, но ты приехала на неделю. Неделю я могу прожить без перевернутых столов, только немного сточатся зубы.
Мама.
Я тебя люблю.
Я говорю это сама себе ежеминутно, чтобы не превратиться в монстра. Эти слова – «я тебя люблю» – как будто немного меня оправдывают. Я как бы пытаюсь этими словами бессознательно уравновесить чашу весов.
«Я тебя люблю, мама» – это заклинание, которое не дает мне с заходом солнца стать оборотнем.
Я закрываю глаза, вспоминаю твой запах в моем детстве. Вспоминаю, как я обнимала и нюхала неистово твои подушки, когда ты куда-то уезжала. Как я ждала тебя с работы и, только завидя из окна вдалеке твою фигуру, начинала носиться по комнате и петь. Как я залезала под стол во время ужина, там было темно, и я видела твои колени и заходилась от счастья, что их вижу, ползала под столом, зная, что твои колени со мной. Вспоминаю твой голос, руки, шершавые от чего-то, но такие приятные, когда ты с силой гладишь меня по волосам, а мне немного больно, чувствительные тонкие волосы, но все равно – радостно, что это твои, твои, мама, руки.
Твои разговоры со мной перед сном, когда я – о чудо – вдруг сплю в твоей кровати и ты мне рассказываешь про свою работу, про овец каких-то и коз, и страусов. И я жмурюсь от удовольствия и сладко засыпаю.
Твое любование мною, обожание, когда я бешусь, кривляюсь, изображаю Филиппа Киркорова, Кузьмина и всех исполнителей, которых ты любила. Когда я надеваю немыслимые тряпки на себя – и ты, как истинный фанат, аплодировала мне: «Артистка, артистка растет!» Твои объятия, очень резкие, поцелуи всегда стремительные, как в советском кино, когда немного больно щекам. Твои подарки – куклу Золушку, которую можно было переодевать, Карлсона, которого я всегда наказывала за непослушание – как и ты меня – лозиной дерева ивы, растущей под нашим окном и всегда зеленеющей раньше других лозин по весне…
Я открываю глаза, и теперь у меня есть силы улыбаться тебе и говорить с тобою мягче.
Я поддерживаю в себе искусственно те чувства, которые не имею права потерять. Не хочу потерять.
Но меня не хватает надолго. Ты снова скажешь какую-нибудь глупость, и я взрываюсь. Меня никто на свете не способен так качественно взорвать, как ты.
Мы сидим вдвоем на кухне, и ты говоришь: