Все вчетвером они приближаются к гробу. Карен думает, что знает, чего ожидать, и все же запах цветов в сочетании с химикалиями – вероятно, бальзамическими средствами – кажется тошнотворно сладким, чрезмерным. Тревога за детей и этот запах вызывают гнетущие чувства, и к горлу подкатывает тошнота. Карен глотает слюну, чтобы справиться с ней: нужно быть сильной.
Саймон лежит на кремовом шелке, и его лицо стало более серым по сравнению с прошлым разом. Никаких следов вскрытия, и все же такое впечатление, что сам Саймон еще больше удалился из своего тела. Но в то же время, как ни странно, он все так же похож на ее Саймона. Боже, как хочется, чтобы он заговорил! Он в костюме, в белой рубашке с галстуком, которые она с Филлис и Аланом выбрали вчера вечером. От этого он выглядит очень серьезным и официальным, не таким, как она привыкла его видеть. Первым делом, приходя с работы домой, он расстегивал воротник и распускал галстук – не выносил, когда его что-то стесняло. Карен представляет, как ему хочется это сделать сейчас.
Она подумывала сегодня утром, не заменить ли одежду, но что бы она принесла взамен? Костюм, который они подобрали с Филлис и Аланом, очень респектабельный, они выбирали его вместе, и хотя ей лично Саймон больше нравился в повседневной одежде, казалось неправильным, если его похоронят в просторном толстом джемпере или свитере. Все равно теперь у него есть халат – часть менее официального Саймона.
Филлис, стоящая рядом с ней, вскрикивает, не в состоянии сдержать чувства.
Для нее это ужас, думает Карен. Она опускает Люка на бедро, чтобы удержать его одной рукой, а другой рукой сжимает плечо Филлис.
Все четверо молча замирают, глядя на тело Саймона.
– Можно его потрогать? – спрашивает Люк.
Карен смотрит на Филлис, та кивает.
– Ладно. Просто проведи рукой по его щеке.
Она наклоняется, чтобы Люк мог перегнуться через край гроба.
– Ему холодно? – спрашивает Карен.
– Да. Почему?
– Потому что кровь больше не течет в папином теле. Знаешь, когда порежешься, течет кровь? Это потому что твое сердце ее качает по всему организму. По рукам, – Карен проводит по его рукам до кончиков пальцев, – сюда… И обратно. И также по ногам, – она проводит рукой по ногам до самых туфель, – и обратно. А у папы сердце остановилось и больше не качает кровь, вот почему папе холодно.
– Можно мне его пощупать? – спрашивает Молли.
– Конечно, можно, – говорит Филлис.
Молли нагибается и тоже трогает щеку Саймона, маленькие пухленькие пальчики касаются старой мужской кожи.
– Значит, папа умер? – спрашивает Люк.
– Да. Это только папино тело. А сам папа теперь на небесах.
Она старается быть прямой, насколько это возможно. Конечно, неопределенные ответы только запутают и встревожат обоих.
– Но как же он туда попал, если он здесь?
Карен пытается найти ответ попроще.
– Его тело здесь, а его душа там. – Он глубоко вздыхает. – Ну… не хотите положить ваши рисунки в папин специальный ящик?
Они кивают – оба все еще сжимают рисунки в руках.
– Тогда почему бы не положить их сюда? – предлагает она, беря рисунок Люка и засовывая его под крышку гроба, чтобы не упал. Потом берет рисунок Молли и делает с ним то же самое. – А теперь, может быть, ваши игрушки попрощаются с папой? Они лежат в большом мешке у двери, если сможешь его принести, Люк.
Люк соскакивает на пол и приносит. Карен берет Синего крокодила и протягивает сыну.
Люк в нерешительности закусил губу.
– Я! – Молли тянется к принцессе Авроре.
Карен протягивает дочке куклу.
– Наклонись туда с Авророй, чтобы она поцеловала папу. Папа любит, когда его целуют, ты же знаешь.
Карен понимает, что путает понятия о теле и душе Саймона, но она сочиняет на ходу, без подготовки. Филлис подносит Молли к гробу. Та торжественно прикладывает Аврору к щеке Саймона, сопровождая это движение звуком поцелуя.
– Может быть, дать Синему крокодилу поцеловать другую щеку, Люк?
Карен нежно за плечо подводит Люка к краю гроба.
Малыш все еще не уверен, но не хочет показаться нерешительным по сравнению с младшей сестренкой, и поэтому следует совету.
– А теперь отдайте папе его халат, – говорит мать, вытаскивая его из мешка. – Думаю, мы просто положим его сверху, накроем, вот так. – Она накрывает Саймона халатом и подтыкает вокруг костюма. Может быть, не совсем уместно оставлять его так, но она обсудит это с Барбарой отдельно.
– Ему будет уютно? – спрашивает Молли.
Карен кивает.
– Да, милая. Смотри, как ему мило и уютно.
Ее голос срывается. Нахлынули воспоминания о Саймоне… Бессчетные дни, когда он утром надевал этот халат, идя заваривать чай; выходные, когда он стоял в кухне, готовя завтрак в халате; ночи, когда он быстро накидывал халат, услышав, что кто-то из детей плачет, и шел посмотреть, как там они.
Если рисунки – подарки от детей, то халат, несомненно, – подарок от нее. С одной стороны, это кажется такой малостью, а с другой – это так значительно, так глубоко лично. Он определенно неуместен здесь – на блестящем шелке внутри гроба и сером сукне рабочего костюма. И у нее даже не было возможности его постирать. Какая досада.
