Один момент, одно утро полностью

Поэтому той половиной сознания, которая функционировала нормально, Карен посадила детей на заднее сиденье машины, приладила ремни безопасности и осторожно, со скоростью тридцать миль в час, отвезла их в Портслейд.

Они были там, как и договоривались, ровно в девять. Потом Карен поехала обратно, заперла машину и поставила на плиту чайник. Он закипит через несколько секунд.

Но Карен сознает дихотомию, ее голова словно расколота надвое. С помощью одной половины она способна ходить, говорить, готовить чай, отвезти Молли и Люка к Трейси. С помощью этой части она оделась, причесалась, – словом, привела себя в порядок. Эта же половина помогает ей разговаривать с викарием, которого она никогда раньше не знала, посылать имейлы незнакомым людям, пользоваться адресной книгой Outlook Express в ноутбуке Саймона. Карен узнает эту свою половину – это эффективный администратор для совета, организованная мать, которая не опаздывает к Трейси или в школу, женщина, которая возит по супермаркету в Хоуве детей в двухместной тележке, держа в руке список.

Но другая половина Карен функционирует совсем не должным образом – во всяком случае, у нее такое чувство. В этой половине царит безумная путаница, как на рисунках Молли: фломастеры разных цветов разбегаются во все стороны, изображая немыслимые загогулины. Но если картины дочки – это буйное выражение веселья, жизни и счастья – по крайней мере, Карен всегда с нежностью воспринимала их именно так, – то в голове у Карен темная, зловещая мешанина, все темно-синее, красное, пурпурное и черное. Это безумная путаница эмоций: она никак не может избавиться от чувства, что во всем виновата она, вина буквально опутывает ее, из нее невозможно выбраться. У нее неизбывное чувство утраты, и она боится, что еще не испытала всей силы этого чувства – гигантского, ошеломляющего чувства скорби и уныния. И в самом центре путаницы – ярко-красная жгучая боль, мучительная, пылающая, безжалостная, словно череп распилили и прямо внутрь, на нервы серого вещества налили кислоты.

Карен старается избегать этой адской половины, старается подавить и спрятать эти мысли, привести их в повиновение. Ей надо собраться, сосредоточиться. И, как ни удивительно, ей это удается. Причем довольно длительное время. Она видела тело Саймона, говорила с другими людьми, принимала сочувствия, сочувствовала чужим слезам и пролила свои. У нее такое чувство, что она дистанцировала себя от всех переживаний, отделила себя от реальности, как будто на самом деле ничего этого не происходит.

Она по-прежнему ждет, что Саймон вернется. Ей продолжает казаться, что сейчас она услышит звук ключа в замке, «привет!», его шаги в прихожей. Или что мельком увидит, как он работает за компьютером, сидит за кухонным столом или смотрит телевизор, положив ноги на диван.

Но нет.

Вместо этого похороны.

Должно быть отпевание, они с Филлис согласились в этом.

Никогда не говорив с Саймоном на эту тему, они могли лишь полагаться на инстинктивное понимание того, чего бы он хотел.

Принятие решений вызывает в них нерешительность. Кого известить? Что будет для него лучше? Как они могут принимать решения, когда им до сих пор кажется, что Саймон жив?

И все же как-то сообща они делают все необходимое.

Вскрытие показало, что смерть наступила в результате «тотальной непроходимости левой коронарной артерии, что повлекло за собой инфаркт и разрыв левого желудочка». Другими словами, это был сердечный приступ, просто и ясно.

– Но на самом деле это не ответ на наши вопросы, – говорит Филлис.

И она права: на самом деле они хотели узнать, почему жизнь так несправедлива – почему их Саймон? Никакая гора медицинских бумаг не может ответить им на этот вопрос.

Что касается похорон, Карен намекнула на не совсем традиционный ритуал – в конце концов, это Брайтон, – но быть похороненным в деревянном ящике или разлагающейся под действием микроорганизмов корзине – это казалось слишком не-почеловечески, как-то по-язычески, слишком эксцентрично для Саймона. Не то чтобы он участвовал в движении зеленых или что-то в этом роде. Да, он помогал утилизировать бутылки, бумагу, жестянки, хотя это было не так трудно, поскольку они накапливались в доме, и покупал «экологически чистые» овощи – но это, собственно, и все его заслуги. На самом деле эти вещи больше волнуют Карен, чем волновали бы его, а она не хочет хоронить его в плетеной корзине, так почему бы этого захотел он?

Они бы могли кремировать тело Саймона, он, вероятно, не возражал бы – Саймон любил костры и барбекю и построил в их доме камин. Но Карен и Филлис и это почему-то казалось неправильным; мысль о том, что такой большой мужчина превратится в горстку праха казалась абсурдной и была сразу отметена. Ради бога, Саймон весил более шестнадцати стоунов[20].

На том они и сошлись. Никаких споров, никаких разногласий: его похоронят под подходящим надгробием на Брайтонском кладбище.