— Друзья очень добры ко мне, — вдруг сказала Белль, подняв голову. — Но у них у всех дети, и они не выпускают их, держат за руку. Своих детей, я имею в виду. Когда я рядом. Словно боятся меня. Они даже не замечают этого. Словно внезапная смерть заразна. А на что же милость Божья?
Белль глубоко, судорожно вздохнула.
— Он ведь почти не занимал места. Сыновья Теда, они везде. Кругом все разбрасывают. Повсюду их сэндвичи, кроссовки, учебники, рюкзаки, и на полу, и во дворе, и под кроватью, ну ничего, папочка потом приберет. Мой сын был не таким. Я думала, это в нем от меня. Мое отраженное влияние. Но нет, вы знаете, это было в нем от него. Он был таким сам по себе.
Она села прямо, скрестила руки на груди.
— Каждый день я просыпаюсь оглушенная. У меня такой заряд злой воли в груди, он душит меня. Я хочу, чтобы все поняли, каково мне, но понять это можно, только пережив то же самое. И все равно я хочу, чтоб они поняли. Даже если для этого нужно пережить то же самое.
Ее лицо сморщилось, но она не заплакала.
— Вы понимаете, что я чувствую?
— Да, — кивнула Уна. — Я не знала Лаурентаса и не собираюсь каяться в этом. Но я так хотела, чтобы Фрэнки вернулся ко мне, мой самый лучший, самый любимый.
Белль долго смотрела на Уну.
— Раньше я бы вам понравилась, — сказала она наконец. — Я была хорошим человеком.
Она попыталась улыбнуться:
— Спросите кого угодно.
Мужчины снова завели свой спор — слов Уна не могла разобрать. Как это приятно, наверное, подумала она, когда за тебя так ревностно сражаются. Кто-то из них постучался в дверь, но Белль не обратила внимания.
— Ваш мальчик сделал мне подарок, — сказала Уна.
— Какой? — Белль наклонилась вперед.
— Мой родной язык, — ответила Уна. — Он стал возвращаться ко мне с той самой минуты, когда я впервые увидела вашего мальчика. Посыпались обрывки, словечки. Я не знаю, как это объяснить, разве что он знал волшебный секрет.
— Да он сам был волшебный секрет, — Белль сжала руку Уны. — Этот чай я приготовила вам.
Уна ничего для нее не сделала, но пока Белль шла через их комнатушку к двери, в которую стучали, пустое пространство словно наполнялось ее благодарностью.
Когда Уна снова открыла глаза, было темно.
— Сколько я спала? — спросила она у Белль, которая сидела, скрестив ноги, на соседней кровати. Судя по ее лицу, она тоже вздремнула.
— Около трех часов. Сейчас девять, — ответила Белль и зажгла лампу.
— Моя одежда высохла?
Стыд вспыхнул с новой силой: напустить лужу, как глупый пудель, на глазах у женщины с молодым и розовым мочевым пузырем, который может выдержать даже ураган!
Белль отвернулась, пока Уна стягивала с себя полупрозрачную ночнушку и облачалась в свои вещи. На ее блузке оторвалась пуговица, поэтому она взяла ту, которую предложила Белль, — красную, с золотистыми пуговками. Блузка приятно пахла и не имела ничего общего с тем, что когда-либо носила Уна, и в ней снова пробудился дух приключений, с которым она проснулась утром, сейчас оно казалось таким далеким.
— А мистер Ледбеттер все еще здесь? — спросила она.
— Угу, — кивнула Белль. — Я сидела тут, думала.
Она взяла с прикроватного столика ручку и потрясла, распределяя чернила.
— Я помогу вам.
— Мне помощь не нужна.
— А мне кажется, что нужна. — Она взмахнула ручкой, настроение у нее совершенно изменилось. Неудивительно, что мужчины воюют за ее благосклонность.
— Куин говорил вам, где я работаю?
— Вы библиотекарь. В библиотеке, надо думать.
— В государственном архиве, и если что-то на свете умею делать, так это отыскивать информацию.
— Охотно верю, — ответила Уна, и снова, вопреки ее желанию, в душе зашевелилась надежда. — Но что можно отыскать в сгоревшем доме?
— Вы правы, там ничего отыскать нельзя, — сказала Белль, и даже воздух вокруг нее изменил цвет. — Но существуют отчеты о переписи населения.
Уна даже поперхнулась — настолько яркая картинка промелькнула в голове: молодой человек стоит на пороге их дома. В костюме и галстуке. Волосы рыжие, как зажженная спичка. Мод-Люси, придерживая подол юбки, спускается по лестнице, чтобы переводить.
— Переписи населения в штате Мэн проводятся начиная с семнадцатого века, — объявила Белль.
Она схватила записную книжку с логотипом мотеля.
— Если вы родились не раньше семнадцатого века, дело в шляпе. — Она приготовилась писать. — Где, говорите, вы жили в детстве?
Уна встала. Блузка Белль сидела на ней идеально.
— В Кимболе, штат Мэн.
— А когда вы поселились там?
— В 1904 году. Мне было четыре года.
— Поразительно, какой долгий век иногда выпадает людям. И нет в этом ни логики, ни смысла, — глухо пробубнила Белль себе под нос.
