Я помялся. И тут меня словно молнией разразило: а вдруг по ту сторону баррикад будет отец? Да, придется смотреть, как умирают мои братья, как их облачают в клерианские доспехи и на манер штандарта трясут ими перед носом сородичей-горцев… но надежда на заветную встречу в этот миг меня совсем охмелила.
– Согласен.
– Чудесно! – кивнул он с довольной улыбкой во все зубы. – В следующий мой приезд объявишь об этом лагерю. Пусть все считают, что ты изъявил волю сам. Это важно, поэтому о нашем разговоре – никому.
– При одном условии, – вставил я.
– Слушаю.
Всего миг я собирался, прежде чем обрести голос.
– Это касается одного из стражников… и моей мамы.
Если для магии красок нужны чернила, а заклинатели тумана подчиняют себе Хаар, то откуда, вот вопрос, черпают силу Вдохновенные? Бытует гипотеза, что все произведения искусства вносят вклад в некий неприкосновенный запас творческой энергии, общий для всех людей, который якобы и подпитывает их. Чушь, право слово!
Времени привыкнуть к костылю у меня было предостаточно. Я научилась отклоняться влево и вымеренными скачками прыгать на окрепшей, как никогда резвой ноге. Напрячь при этом хотелось даже пятку – а в обуви, как выяснилось, перемещаться еще труднее, ведь тогда пальцам не выходит поддержать веса. Сестры, конечно, были тут как тут, но их помощи я не принимала.
То, что мой военный путь окончен, негласно понимали все. Я об этом не заговаривала, и мать Мерильда с монахинями, по счастью, тоже.
Ничего, думала я, сначала нужно привыкнуть к новой жизни, а все остальное – потом. Карьера, может, и кончена, но моя борьба продолжается. Нужно искать выход.
Каждый мой шаткий опасливый шажок был сродни десятку обычных. Стиснув зубы, я что было мочи старалась не упасть. Мать Мерильда с обычной своей тройкой сестер преследовали меня хвостом, а на последней ступеньке ждала еще одна.
До чего раздражал этот конвой. Я чувствовала, как напряжены их опущенные руки, как сестры ждут очередного падения, чтобы сразу подбежать. Это так давило, так затрудняло задачу, что даже с двумя ногами мне бы пришлось нелегко.
Они, конечно, не зря в меня не верили. От прежней Норы осталась только половина, и та в любой миг могла решить, что с нее довольно, и сдать. Спасала только новая частичка моего «я», выпестованная с того мгновения, когда я отпустила прошлую жизнь, – и она раз за разом заставляла подняться.
Ко мне подступила мать Мерильда и шепнула на ухо:
– Если опереться о стену, будет проще.
Об этой хитрости я и не задумывалась.
Все же нет, не стоит. Я собрала остатки воли в кулак и возвысила голос:
– Всю жизнь на стену опираться невозможно. – Только теперь я заметила, как запыхалась.
Я прыгала и прыгала по ступенькам, стараясь не замечать пристальные, выжидающие взгляды монахинь.
И вот я достигла верха и перехватила костыль. Запястье ныло, плечо забилось, нога дрожала в колене – вот и вся награда за усердие. Вид преодоленной лестницы напомнил, как много я утратила. Тут всегда было столько ступенек? Всем так боязно по ним шагать?
– Вы не поможете? – изнуренным голосом попросила я. Как это все-таки тошно!
Меня ждала карета истинно аристократического вида. Не пестрая и кичливая, а наоборот – весьма утонченная и скромная. Дверцу украшала серебряная филигрань, колесные обода были желто-рыжие, словно преисполненные поздней осени, а занавески – густо-бурые, под стать древесине векового дуба.
Чтобы не задерживать сестер из-за своей уязвленной гордости, я позволила им довести себя до кареты. Вдобавок меня подгоняла боязнь наткнуться на сослуживцев. О моем несчастье уже известно в каждом уголке каждой казармы, тут и думать нечего. Представляю, как солдаты шепчутся:
– Так Сумеречная птица оказалась не бессмертной.
– Потому-то женщинам в армии не место.
С каким смешком, должно быть, теперь вспоминают мое другое прозвище, Нетленное пламя.
До Клерии я ехала в тишине и с задернутыми окнами, погруженная в полумрак обитого подушками салона. Костыль пришлось засунуть поперек: иначе не влезал. Не найдя, на что направить обиду, я ударила кулаком в спинку сиденья. Вышло мягко и не больно и лишь напомнило, как обломаны мои клыки.
На глаза навернулись слезы. Я посмотрела на переднюю стенку, за которой сидел кучер. Насколько она толстая, интересно? Да что там! Он все равно услышит плач.
Но ведь не увидит, подумала тогда я, значит, не считается. Так я надеялась оправдаться перед собой за слезы, что все равно покатятся, хочу я или нет. Именно этого я и боялась. Стать маленькой девочкой, которая пытается сойти за взрослую и сильную.
