– Ты что это? – выгнула она бровь.
– Скитальцы, сюжет… Убийца бросил Владыкам вызов! – Утверждаясь в своей догадке, я перевела взгляд на Люсию. – Нужно рассказать о других ведьмах матери Винри.
Мать Люсия пришла в негодование.
– Исключено! – Она поднялась со стула.
Я тоже встала, равняясь с ней глазами.
– Но ведь погибшие…
– Каждый день кто-то да гибнет! Не забывай, как все устроено! Нам надели на шею ярмо, принудили служить чудовищам. Укротили силой завета времени!
– Но ведь людям грозит опасность! Речь не о ведьмах!
– Еще как о ведьмах! Ведьмы – тоже люди, и мы не хотим этого стыдиться, не хотим гореть на костре, жить подпольной жизнью! – Ее черты разгладились, как поверхность тающего льда. – Я не за себя переживаю. Мне осталось совсем немного, но я не хочу, чтобы и тебе пришлось выбирать между ошейником и смертью.
– Я помогаю ближним. Что может быть благороднее?
– Так ты себя успокаиваешь? Тебя ведь разлучили с семьей еще в детстве, не оставив даже права выбора!
– Сестры – вот моя семья!
– Чепуха! Если бы правда вскрылась, думаешь, любили бы тебя? Чудовищем бы заклеймили, право!
– Ясмин не заклеймила!
Фраза вылетела не нарочно, и я тут же прикусила язык.
– Что ты сказала? – обомлела она.
Поздно отпираться.
– Ясмин в курсе. Я ей открылась.
– Но ты же уверяла…
– Это ложь, – перебила я. Моя наставница осталась без слов. – О вас она не знает, но про мой дар, про то, что избавила от боли маленькую девочку, – да.
Мать Люсия подалась ко мне. Впервые за все годы ее лицо исказил гнев.
– Ты не представляешь, что натворила. Мы все теперь под угрозой!
С меня хватит. Я развернулась и бросилась вон, пока обмен резкостями не зашел слишком далеко.
В приступе отчаяния тянуло излить кому-нибудь душу. Навязываться Ясмин – а та по-прежнему держалась сама по себе – не хотелось, как не хотелось и больше иметь дел с Люсией, которая, оказалось, хранит в сердце такую опасную ересь. Вместо этого я направилась к отцу Морису из братства Служителей.
По заснеженной улице я брела в прострации, пытаясь расплести клубок намертво перепутанных мыслей, покуда не достигла более скромной, чем наша, братской обители.
К кабинету Мориса я вышла быстро, еще храня в памяти дорогу по коридорам, но настоятеля не было на месте.
– Кто идет? – раздался голос из-за спины.
Я повернулась и увидела слепого брата Клеменса. Лицо его было обращено мимо, а глаза теперь закрывала повязка.
– Мать Далила. Я хотела поговорить с отцом Морисом.
– Вот как. Сожалею, но он уже некоторое время в отъезде.
– Далеко ли?
Брат Клеменс пожал плечами.
– Он уезжает и приезжает, когда считает нужным, не посвящая нас в свои дела. Быть может, я смогу помочь?
Я взяла слепого монаха за руку и повела по коридорам, заменяя ему глаза. Мы вышли в квадратный садик между основным зданием монастыря и проходом к кабинету настоятеля. Сад уже скинул на зиму всю листву, и голые ветви были покрыты снежными шапками. Я подвела брата Клеменса к пустующей скамье, и мы присели.
Снег лежал уже несколько дней, хотя день сегодня стоял такой, когда солнце по капризной своей натуре топит его местами до самой земли.
– Зачем вам повязка?
– Если хочешь, сниму.
– Нет-нет. Я всего лишь хочу понять, почему вы прикрыли глаза. В прошлый раз она вам не требовалась.
Он улыбнулся.
– Да, и правда. Скажем так, я просто не хочу смущать тех, кто к нам заглядывает. Люди не знают, смотреть ли в глаза или нет.
– Сочувствую.
Клеменс по-доброму усмехнулся.
– Пустое. Что с повязкой, что без, я все равно не вижу. Зачем же, позволь узнать, столь благочестивая сестра пожаловала в это святое место?
Я мялась: что можно рассказать, а что нет? Однако, по-видимому, брат Клеменс уже сам обо всем догадывался.
– Полагаю, вы ищете, кому исповедаться. За этим и шли к отцу Морису?
Я кивнула и только потом вспомнила, что он не видит. Пришлось озвучить ответ.
– Быть может, его заменю я?
Я на минуту задумалась.
– Насколько я помню, вам известно о моем… положении?
– О том, что вы ведьма? Да, известно.
Отсутствие настоятеля и саднящее чувство одиночества на душе вынуждали довериться брату Клеменсу – в пределах разумного.
– Можно сначала вопрос?
– О чем речь! – радушно воскликнул он.
– Как вы очутились в монастыре?
Монах улыбнулся.
– Я в прошлом был художником.
– Вот как?
– Да. – Он предавался воспоминаниям, и улыбка все тускнела. Его неказистая трость была прислонена к спинке стула рядом со скамьей. – И выдающимся. Не Вдохновенным, конечно, но пользовался спросом у дворян. Только все заработанное предпочитал не откладывать, а проматывать.
Он как будто осуждал себя, но в то же время не без тоски в голосе.
– Однажды я заметил, что мое зрение… слабеет. Перед глазами появились черные пятна, и вскоре я совсем ослеп. Осталась только неразрывная пелена белизны.
– Вы обращались к лекарям?
Монах кивнул.
– Да, но недуг возвращался, и с каждым разом все быстрее, покуда не забрал у меня последнее.
Брат Клеменс немного помолчал.
– Как выяснилось, меня отравлял приятель. От зависти. И я все из-за этого потерял.
– Соболезную, – скорбно произнесла я.
