Мы объехали несколько северных городов, побывали в трех национальных парках и дней через десять вернулись в Саппоро. Маша явно начала нервничать. Я объяснял это тем, что она еще хуже меня представляла себе, что делать дальше. Не с точки зрения поиска монастыря, а вообще по жизни. Я, как ценитель книги «Дао Винни Пуха» чувствовал себя спокойней, понимая, что все обязательно решится само-собой, но моя уверенность, что вот вскоре вернется Антон, мы освободим Матвея и как-то там разрулим историю с хатами, Маше не передавалась. Наоборот, мне казалось, что любой разговор на эту тему заставлял ее нервничать все больше и больше. Последние пару дней я вообще старался избегать разговоров о близком будущем. Они казались мне все более и более опасными для наших отношений.
Но тут строго в винни-пуховском духе начались изменения.
Мы вернулись в Токио, чтобы попытаться найти хоть какую-нибудь центральную контору, ведающую монастырями и очередной гостиничный клерк, которого я в процессе заселения озадачил поисками дзенского монастыря на где-то на севере, ожидавшего несколько месяцев назад в гости Илью Донского, за 15 минут нашел нам его адрес и телефон. И связался с ним на наших глазах, буднично улыбаясь.
Не успел я отнести это к очередному японскому чуду, как клерк сказал, что я могу туда поехать хоть завтра. А Маша – нет. Потому что монастырь – мужской.
Я не поверил. Клерк молниеносно нарисовал мне левой рукой на тонкой полупрозрачной гостиничной бумажке номер и набрал его еще раз, протянув мне трубку и уверив, что на той стороне понимают по английски.
В монастыре с шепелявой готовностью подтвердили факт вопиющей половой дискриминации. Я бы даже сказал, половой сегрегации. Заодно выяснилось, что позвонил я в их саппоровский филиал Чуодзи. А сам монастырь находится у черта на рогах. Шесть часов от Саппоро на автобусе до местечка Хороконай (туда мы с Машей не забирались, даже о существовании такого монастыря не подозревали), а оттуда пешком около 30 км по горным тропам. И ни телефона, ни интернета там нет, не было и вряд ли когда-нибудь будет.
Именно туда, к настоятелю Окаму и собирался человек из России, которого они называли Ирия Донесокое.
Начинается…
Я скосил взгляд на Машу пытаясь понять, насколько радикально она относится к половой сегрегации в данном конкретном случае. Она не изменилась в лице.
– Предлагаю, пойти в бар и выпить кофе. Наши вещи принесут в номер.
По дороге к бару Маша не произнесла ни слова. Но придраться было не к чему. К немотивированному молчанию могут придираться или отмороженные люди, или люди, абсолютно уверенные в себе. Что, кстати, одно и то же.
В воздухе запахло скандалом, избежать которого последние несколько дней мне было все труднее и труднее. Но теперь, когда монастырь нашелся?! Хм…
Мы сели за столик. Я спросил, можно ли воспользоваться телефоном. Нам принесли трубку. Я предупредил, что позвоню за границу. Официантка вежливо поклонилась.
– Вопросы нашей личной жизни не могут решаться без Антона?
И невинный взгляд в потолок. Зря. Лучше бы била на жалость.
– Когда дело касается не только моей личной жизни, но и физической жизни некоторых близких мне людей можно и посоветоваться. Да?
– Советуйся.
Маша была грустна и спокойна. Мне это не понравилось. Обычно, когда мы с ней ругались раньше, она выбирала в качестве главного оружия язвительность.
– Маша! Я что должен был сказать, что раз там они в этом монастыре сексуальные расисты, то значит эта линия расследования закрывается? Так что ли?
– Я была под пулями уже два раза. И я готова пойти под них в третий раз.
И снова эта покорность гейши.
– Маша, какие пули в дзен-буддистком монастыре?
– Никаких. Поэтому меня туда и не приглашают.
Я лихорадочно думал, что же мне делать. Отказаться от поездки? Ради женского каприза?
– Ну не обижайся…
– Это ты не обижайся. На меня.
А вот это уже наезд. Интересно.
– В каком смысле?
– Если ты поедешь в монастырь, то я сочту это за личную измену.
– Почему?
Пауза.
– Почему, Маша?
Пауза. Глаза смотрят прямо через меня. Я оглядываюсь, но сзади ничего интересного.
Ты можешь что-нибудь сказать?
– Я беременна.