Я обошел аэродром по периметру и дошел до зеленых ворот с нарисованными красными звездами. Робко постучал. Через минуту заспанный караульный открыл мне калитку. Воображаю себе его чувства. Монах в черном клобуке в полседьмого утра у ворот секретного аэродрома на крайнем севере России. Солдатик начал трясти головой. Но я не был галлюцинацией. Я был реальностью, и с ней следовало считаться. Часовой, еще не свыкнувшись с этой мыслью, хлопал белесыми глазами.
– Ты кто такой?
– Послушник Спасо-Печерского монастыря. Мне нужно срочно поговорить с твоим начальством. Зови его, или пропусти меня.
– А… Послушник. А че те надо?
Я понял, что надо быть порезче.
– Вызови начальника караула. Быстро. Вопросы есть?
– Нет. Ща, погодь.
Он боязливо закрыл калитку и появился через пару минут.
– Ща к те придут. А курить есть?
– Нет. Сам бы покурил.
– Да… У вас это, вроде, грех?
– А я бы покурил.
Караульный на всякий случай скрылся за калиткой. Через десять минут пришел начальник караула, который осмотрев меня с головы до ног, покачал головой, сказал что комэска[63] спит, а он его зампотех[64] и что я могу говорить с ним. Я убедил его, что говорить со служителем культа на улице негуманно, и он впустил меня в караулку, выгнав оттуда наряд.
Дальше я, на ходу сочетая ложь и правду, рассказал следующее. Я не монах, а только послушник. В монастырь попал от несчастной любви (здесь мне пришлось на секунду задуматься, нет ли в этих словах доли правды). Бросил бизнес, машину, квартиру в Москве и подался в монастырь на крайний Север. Но тут моя девушка со мной связалась, сообщила, что она попала в беду, и теперь мне, кровь из носу, надо быть дома. И чем скорее – тем лучше.
– А как это она с тобой связалась? Пароход же только через две недели будет?
– А по радио. Ты вчера Северную волну слушал? В восемь вечера. Музыкальную передачу. «Роковый час?».
– Ну, слушал. В этой жопе больше и слушать нечего. И че теперь?
Голос его звучал ехидно и подозрительно. Я поднял глаза и внимательно посмотрел на зампотеха. Лицо, как лицо. Хитрые, умные глаза светились на нем зеленым светом. Хатское владение НЛП мне бы сейчас пригодилось. Но научить меня ему не успели.
– А там ди-джей передавал привет Иосифу Мезенину, слышал?
– Ну, слышал. Я еще удивился, кто это такой. У наших частях таких вроде нет, а других частей здесь на тысячу верст в округе не сыскать. Я подумал, может, морячок какой.
– Так это я. Иосиф Мезенин – это я.
– Ты? И она тебя по радио нашла? Высокие у вас отношения. И че ты хочешь?
– В Москву. Хочу в Москву. На самолете.
– А… На самолете… В Москву. На стратегическом бомбардировщике? Понятно! Может, в Нью-Йорк? А то у нас маршрут проложен. Карты есть.
– В Нью-Йорк потом. Сначала в Москву. Но я заплачу.
– Заплачу… У тебя прямо под рясой деньги есть?
– Деньги есть в Москве. Здесь нет. Но есть залог.
– Какой еще залог?
– Залог, что расплачусь, когда прилетим.
– Это я понимаю. Что за залог?
– Бриллиант. Очень дорогой.
– Покажи.
Я показал. Майор очень скептически взял «Звездочку», покрутил в руках, попытался взвесить на ладони и вернул мне.
– И сколько эта стекляшка, ты думаешь, стоит?
– Это не стекляшка. Смотри.
Я взял валяющуюся на полу караулки бутылку от портвейна и обвел горлышко, сильно прижимая Звездочку к бутылке.
– Держи!
– Что держи?
– Отломай горлышко.
Майор сделал движение, как будто он хотел разломать бутылку пополам. У него это получилось.
И тут я вдруг вспомнил, как очень давно, вернувшись с концерта Натутилуса мы до хрипоты спорили с Антоном, что означает фраза «Я ломал стекло, как шоколад в руке». Антон утверждал, что этот жест – резкое сжатия кулака правой руки от страсти и бессилия.
Я утверждал, что шоколад ломают не так, а двумя руками, придерживая большими пальцами. Я настаивал, что Кормильцев просто так фигню писать не будет.
К тому же ломать стекло, сжимая одну руку в кулак, – невозможно. Поэтому жест ломания стекла – это жест двух рук. Антон требовал от меня объяснения, зачем герой песни ломает стекло, как шоколад, к тому же именно таким образом. Я не знал, что ответить.
И вот сейчас, когда бутылка под руками майора сделала «чпок», меня осенило. Этим жестом открывается ампула с наркотиком! Двумя руками. Также как ломается шоколадная плитка.
Мне страшно захотелось связаться с Антоном и сообщить ему о своей победе.
– Нда… Смешная игрушка. И на сколько она потянет?
Я вышел из оцепенения и заметил, что майор уничтожил все четыре бутылки из под портвейна, две из под водки, а сейчас фигурно обрезает банку из под соленых огурцов.
– Я ее не продаю. Я ее даю в залог. Подбросьте меня в Москву и заплачу, сколько скажете.
– А сколько ты можешь?
– Ну… Штуки три? Как за билет первого класса. Годится?
– Это надо с комэска говорить… Он через полчасика проснется. Слушай, а чего это твоей бабе так приспичило тебя вызвать? Телеграмму бы дала…
– Понимаешь… Я думаю, там бандиты. Я же ей деньги оставил, машину. Все, в общем. Они еще при мне начинали виться вокруг нее.