Постепенно разговор перешел от Лактанция к современной философии. Ворон предложил нам высказаться определенно: какое направление – континентальное или англо-саксонское нам импонирует больше. Мы сначала затруднились с ответом, но я быстро и находчиво сказал, что континентальная философия – это все что угодно, только не философия и, судя по взгляду Ворона, получил отметку 10 из 10 возможных.
Ворон попытался поговорить с нами о деконструктивизме, об эпистемологии, точнее о когнитивистике, о логическом атомизме раннего Витгенштейна и логическом позитивизме Карла Гемпеля.
Когда разговор коснулся acte gratuit, я стал д'Артаньяном, который в сходных обстоятельствах почувствовал, что тупеет. Кажется, Ворон это понял. К этому времени ужин был закончен. Поэтому хозяин повел нас в сигарную комнату смотреть свою коллекцию.
Оказалось, что Ворон не только философ, но и меломан. Он коллекционирует патефонные и граммофонные пластинки.
Он ставил нам слушать Варю Панину («Послушайте какой божественный голос»), Петра Лещенко («Это очень редкие записи, сами понимаете, – эмиграция»), Вадима Козина («Страшная судьба у всех русских гениев»), и, конечно, шлягеры царской и советской России – от «На сопках Маньчжурии», недалеко от которых мы сейчас находились, до «Рио-Риты».
Я понял, что в те времена записывалось как минимум по одному, а то и по два-три классных хита в год. Значит, как я и предполагал – музыка была всегда. Я начал понимать преимущества живого звучания над цифровым. Звук из граммофона действительно натуральней, чем из CD плейера. Он не испорчен микросхемами и оцифровкой.
Затем мы плавно перешли к делу. Ворон повел себя по-джентльменски. Когда он заметил, что о некоторых деталях мне не хочется говорить, расспросы прекратились. Он обещал помочь. Сказал, чтобы завтра в том же баре, куда меня привез правильный таксист, я оставил наши фотографии и те новые имена, которые мы сочтем достойными нас. (Я прикинул, что если отнестись к вопросу о новых именах серьезно, то задача покажется малоразрешимой). Паспорта с визами в Японию будут готовы через несколько дней.
На вопрос, что мы за это будем должны, он благородно улыбнулся и сказал, что ему редко приходиться встречать в этой глубинке таких замечательных молодых людей и что поэтому брать с нас какие бы то ни было деньги он считает зазорным. Тем более, что я друг его сына.
Он знал про мою историю с Фонарем и попросил показать ему Звездочку. Несмотря на всю сдержанность крестного отца, видно было, что он потрясен ее видом. Выражение «загорелись глаза» в его случае следовало понимать буквально. Немедленно спросил, не хотим ли мы ее продать. Я сказал, что пока нет.
– Я дам за нее пятнадцать тысяч. Прямо сейчас! Соглашайтесь! А то ведь передумаю…
Я посмотрел на Машу. Маша чуть повела головой. Я вежливо отказался и было видно, что он расстроен. Я тоже расстроился, потому отказывать ему мне было очень неудобно. Но Звездочка явно стоила дороже, да и деньги нам пока были не особенно нужны. У нас оставалось еще около одиннадцати тысяч своих.
Мы начали прощаться. Ворон предложил нам переночевать у него, но у нас не было с собой никаких вещей, поэтому мы отказались. Ворон не захотел отпускать нас с пустыми руками и подарил нам, точнее Маше, патефонную пластинку. Мы отказывались, как могли, но он настоял,
– Когда-нибудь, – сказал он, – вы обязательно купите себе патефон или граммофон, а первая пластинка у вас уже будет. От меня. Это очень редкая вещь. Американская.
Я взял пластинку в руки. Тяжелая. Бордовый лейбл. На нем крупно полукругом написано Columbia. Внизу совсем мелко: Petr Leschshenko. Oh, these black eyes.
Ворон ее поставил:
Мы еще раз очень тепло попрощались. Хозяин проводил нас до машины. Мы сели в уже знакомый нам Мерседес с толстыми стеклами и поехали, рассуждая о том, что жизнь и вправду налаживается.
Я прикидывал, не купить ли патефон прямо во Владивостоке. На искреннее и глубокое удивление Маши, я объяснил что хочу еще раз послушать Лещенко. К патефонному увлечению Маша отнеслась скептически:
– Любишь ты старье всякое. Покупать патефон ради одной пластинки?
– Дорогая! Плохой старой музыки не бывает. Бывает только плохая молодая. Если старая дожила до нашего времени – можно быть уверенным: эта музыка – великолепна.
– Вопрос не в этом. Вопрос в том, сколько раз можно эту великолепную музыку слушать?
– А сколько раз можно спать с одной и той же женщиной?
Маша вздохнула и начала говорить, что нам нужен самоучитель японского языка, потому что в Японии плохо говорят по-английски. В это время Мерседес сказал «хрю-хрю-пшш» и остановился.
– Что случилось? – спросил я.
– Коробка. О Господи! Ну вот сколько раз я говорил? Пора ее менять.
– А сколько она прошла?
