Меня угнетало два обстоятельства: полное отсутствие известий с воли и вынужденное безделье. Опытные люди объяснили мне, что на допросы здесь вызывают редко, особенно в случае простых дел, а свиданий чаще, чем раз в месяц, не дают. Впрочем, это не объясняло отсутствие передач. И отсутствие адвоката.
С бездельем я боролся как все – общался, играл в шахматы, нарды и пытался читать – камерная библиотека предлагала достойный выбор – от Акунина до Якобсона. Меня только удивило бесчисленное количество разных гадательных пособий – сонники, руководства по хиромантии, гадание на картах.
Оказалось, что заключенные – народ суеверный, но при этом предсказаний требуют конкретных – когда будет суд, какой срок впаяют, на какой зоне валандаться и пр. Особенной популярностью пользуется трактовка снов. Спят в тюрьме много. Сны видят яркие. Меня, как человека образованного, несколько раз спросили, что означают те или иные сны, но я, убедившись, что расплывчатые ответы не принимаются, а за конкретный базар потом придется отвечать, тактично уклонялся от ответа.
Тем не менее, окончательное имя я получил «Пророк». Не погоняло, которое выдавалось только блатным, а просто кличку. Это случилось на второй день после растолкования какого-то фрейдистского сна Поддержки с кровавыми огурцами, которые ему приходилось чистить тупым перочинным ножиком.
Первая, не приставшая ко мне кликуха, была Музыкант. Еще во время изначальной беседы со Смотрящим, я на вопрос, какие имею таланты, не подумав, указал на гитару. Я сыграл, как умел, несколько рок-композиций, отказался петь Круга и Шафутинского, сославшись на незнание слов и музыки. На вопрос, какие же песни знаю, сказал, что только иностранные. Спел Love Street (одна из немногих песен Doors, которые можно петь, не имея нормального голоса).
Послушав забойный ритм
народ немного повеселел, но я тут же был ревниво уличен Фонарем, главным гитаристом камеры, в непатриотизме. Тогда я спел «Баньку» Высоцкого, после чего передал Фонарю гитару, не желая создавать конфликты, и пошел разговаривать с руководством дальше.
Фонарь продолжил выдавать камере современный блатной репертуар. К сожалению, за несколько дней я убедился, что настоящая тюремная лирика исчезла, по крайней мере в этой камере. Настоящих тюремных песен типа «Гоп со смыком это буду я», или «Постой, паровоз» или на худой конец «Мурку», я не услышал ни разу и понял, что сегодняшняя тюремная музыка пишется в студиях, а не в камерах. Когда меня переименовали из Музыканта в Пророка, Фонарь заметно повеселел.
Я осматривался по сторонам и пытался понять, зачем меня привели в новую камеру, и что будет со мной дальше. Было очевидно, что в одиночке я лишался сигарет (в моей пачке оставались всего три штуки), водки, нормальной (относительно) еды, книг, общения, моральной поддержки. С другой стороны, при переводе из камеры в камеру следует команда «с вещами». Если, конечно, тебя переводят не в карцер. Но на карцер камера не тянула чистотой. И, по слухам, там на день шконка поднималась. Так что надо было по 16 часов или стоять или сидеть на цементом полу, покрытом 5-сантиметровым слоем воды. Нет, это явно не карцер. Здесь сухо.
Лязгнула дверь.
– 30 минут. Будут проблемы – стучите!
В камеру вошла финдиректриса. Она была в строгой белой блузке, черном обтягивающем пиджаке и черной юбке чуть выше колена. Ее костюм чуть-чуть напоминал женскую нацистскую форму. Он явно шел к ее светлым волосам. Я привстал от удивления. Дверь захлопнулась и железный засов крепко лязгнул.
– Ну, здравствуй, зек!
– Здравствуй, Оля. Нет больше зеков. ЗеКа – это заключенный каналоармеец. А теперь каналы все выкопаны и я – арестованный. Но не осУжденный. – Я, как блатные, сделал ради прикола ударение на "У". – А тебя Матвей вместо себя прислал?
– Долгая история. Матвей в больнице. Расскажи лучше, как ты?
– Я – лучше всех. Курорт. Горный воздух. Прекрасная компания. Отличный сервис!
– Выглядишь ты именно так. Я думала, ты вшами зарос. Опустился.
– Просто так в правильной хате никого не опускают. Я скорешился с братвой. Оказался нужен обществу. Рассказываю им истории, разгадываю сны. Растолковываю объебон. Обсуждаю деляги. За это моюсь раз в день. Мне даже стирают. И неплохо кормят. В какой больнице Матвей?
– Что такое объебон и деляга?
О Матвее Оля говорить явно не хотела. Она уселась на нары, и немедленно поднялась. На колготках появился зацеп. Пока она раздумывала, что же с ним делать, на ее колено с потолка упала капля. Она подняла голову. Я начал понимать, что Мотя находит в ней возбуждающего. У нее было полное пренебрежение к собственной сексуальности, про которую она, уж конечно, знала все. Она не ставила ее напоказ. Она ее не стеснялась. Она, тем более, ее не скрывала. Она просто не замечала ее. И в этом не было ни капли фальши. Наоборот. Или я ничего не понимаю в женщинах.
