Да… видит Бог, возбудить такую женщину был вызов не из простых. И немногие бы на него решились. Я вообще не знаю, кто бы решился, кроме отмороженного Матвея. У меня, правда, промелькнула мысль, что странно приходить в тюрьму в нацистской форме, но, судя по всему, Оля так одевалась на работу всегда, а меня посетила в перерыве между бизнес-встречами. С трудом отрывая взгляд от ее, может быть, чуть пухлых, но очень соблазнительных ножек, я, чуть помедлив, перевел дыхание и ответил.
– Объебон – обвинительное заключение. Деляга – уголовное дело. Образование у моих сокамерников неполное среднее. Интеллект примерно такой же. И шутки типа: «Знаешь за что Пушкина убили?» – «За что?» – «Стакан задерживал».
– Не смешно.
Оля подстелила одеяло и села рядом со мной на нары.
– О чем и речь. По шуткам можно судить об интеллектуальном и нравственном состоянии тусовки, в которую ты только что попал.
– Матвей в Белых Столбах. У него поехала крыша.
– Надеюсь, что это шутка?!
– У меня веселый голос?
Какой у финдиректрисы был нормальный голос я знал плохо, потому что говорила она редко. Этот был какой-то испытывающий. Как голос человека, который хочет тебя проверить, но при этом сам не чувствует себя уверенно. Веселым его, в любом случае, назвать было нельзя.
– У тебя отличный голос. И если ты используешь его для рассказа о Матвее, я буду тебе крайне признателен.
– Да пожалуйста! Матвей, поговорив с тобой, вызвал меня. Когда я приехала, он метался по квартире – собирал тебе вещи. Рассказал мне в двух словах про ваши приключения. Я мало что поняла. Потом понесся в РУВД. Я поехала с ним. Оттуда нас послали. Для тебя ничего не взяли, сказали, что тебя уже перевезли, а куда – неизвестно. Сказали звонить в понедельник в прокуратуру.
– Врали, суки! Я там три дня сидел.
– Значит, врали. Я решила встретиться с одним человеком, который мог бы тебе помочь. Но Мотю взять с собой не могла, потому что этот человек… ну в общем, не могла.
– Потому что этот человек за тобой ухаживает?
– Да. Что-то в этом роде. Матвей пришел в бешенство, обматерил меня, бросился в свой Рейндж-Ровер, дал по газам и умчался. Я стала звонить ему часа через два. Ни домашний, ни мобильный не отвечали. И так до ночи. Ночью я позвонила в милицию, потом в больницы, потом в справочную о несчастных случаях. Выяснила в конце концов, что он в вытрезвителе. Нажрался где-то в баре. Потом разбил машину вдребезги. Срубил рекламный щит. Слава Богу, без жертв. Когда я приехала в вытрезвитель, у него уже была белая горячка в разгаре. Он орал, что его разговоры прослушивают, мысли читают, что вокруг его шеи обвились двухголовые змеи и ему скоро отрежут голову.
– А знаешь, это все правда!
Финдиректриса подозрительно на меня посмотрела и продолжила:
– Менты к тому времени уже вызвали психиатрическую неотложку. Ему вкололи что-то и повезли. Я поехала с ним. Врачи не поверили в двухголовых змей и поставили диагноз «Белая Горячка». Деменция трименс. С параноидальным синдромом.
– Delirium tremens.
– Да. Неважно. Его положили. Я дала врачам денег. Чтобы ухаживали по-человечески. Вот и все.
– Нет, не все. Как он сейчас?
– Говорят, что лучше. Спит по двадцать часов. Но когда проснется, то плачет. Утверждает, что он во всем виноват, потому что ушел из казино и оставил тебя одного.
– Говорят? Ты что, там не была?!
– Была позавчера. Меня не пустили. Его даже Антон не видел.
– Антона куда-то не пустили? С ума сойти! Подожди, но он же в Америке?
– Он прилетал на выходные, когда услышал, что с вами случилось. Прилетел в субботу вечером, а в понедельник улетел. Я с ним встречалась. Он передал тебе записку.
– Так что же ты молчишь?
– Ты же меня про Матвея расспросами замучил.
Я взял конверт и развернул. 300 долларов купюрами по 10. Очень умно. Спасибо. Я рассовал их по карманам и ботинкам. Потом взял записку. Почерк Антона. Крупный, круглый, очень плохо читаемый.
«Держись! Ничего не признавай. Я делаю все, что могу. Матвей поправляется. Передай мне с Олей записку. Твой Антон».
– Хорошо. Я все понял. А как ты сюда попала?
– У меня есть связи.
– Тот самый человек, к которому ты не хотела брать Матвея, отчего он запил, разбил машину и получил белую горячку?
– Тот самый человек. Надеюсь, моей вины в том, что случилось, нет.
Я задумался. Как люди не любят оказываться виноватыми в том, в чем их даже никто не собирается подозревать!
– Тюремная философия, Оля, не подразумевает наличие собственной вины, как этической категории. В этом смысл тюремной жизни. Иначе можно и до чистосердечного раскаяния дойти, а это здесь не принято.
– Иосиф, как начинающий тюремный философ, может, ты знаешь, в чем смысл жизни на воле?
– Хм… в тюрьме не принято отвечать однозначно.
Она усмехнулась. Так усмехались мои одноклассники, когда я не мог правильно ответить на какой-нибудь их дурацкий вопрос. Типа «Не жужжит и в жопу не лезет». Я, не обратив внимание на усмешку, продолжал:
