Звонить напрямую им домой она не может, так как боится, что Герман будет пытаться вычислить ее с помощью не то бандитов, не то ментов. Из ее слов родители должны были понять, что на самом деле она просто боится объяснения с ними, но при этом у нее все в порядке. Не считая потери мужа.
Я отправил маме телеграмму на работу:
«Живы здоровы путешествуем целуем Маша Иосиф».
Вернулись не поздно и легли, чтобы поспать хоть несколько часов. Московский поезд на Владивосток проходил через Вятку в 5 утра. В три тридцать мы проснулись и начали собираться на вокзал.
Заспанная бабушка вышла нас провожать. Голос ее был удивительно строг. Когда она увидела, что мы не понимаем ее намеков, и уже совсем готовы уйти, она посмотрела на потолок и сказала, обращаясь к лампочке:
– Не выпить на посошок – пути не будет.
Я молча, со значительным видом, открыл бутылку виски и разлил ее по трем моментально принесенным бабушкой чашкам.
– За дальнюю дорогу, бабуль!
– Да. За данную вам судьбою дорогу. Чтобы хранили вас матушкины слезы. Чтобы не теряли вы, чего не находили. Чтобы светил вам свет истинный и целебный. И чтобы хватило дороги на вас двоих.
Договорив, бабушка аккуратно выпила, не поморщившись. Мы переглянулись и тоже выпили. Я посмотрел на часы – четыре утра – и покачал головой:
– Да. Дорога… Главное, чтобы не бескайфовая.
Мы быстро распили с бабушкой бутылку виски, укрепив репутацию людей, пропивших самолет, а потом еще раз попрощались. Уже гораздо теплее.
Вскоре я с интересом изучал СВ-вагон поезда Москва-Владивосток. Невероятная чистота. По коридору тянется белая льняная дорожка. В туалете – гигиенические пакеты, накладки на унитаз, 2 вида жидкого мыла, одноразовые полотенца. В купе – видеодвойка. Хрустящее белье. Наборы печений, конфет и джемов.
Мы поохали чудесам министерства путей сообщения. Потом стали пить чай, заботливо внесенный рыженькой проводницей.
Потом я спохватился, что от радости, суматохи и множественных перемещений в пространстве я забыл спросить Машу о самом главном. Зачем, собственно, мне нужно было бросать монастырь и лететь в Москву?
– Маша! Я, кажется, забыл спросить тебя о самом главном…
– О… Все-таки вспомнил! С какого места начинать?
– С нашей последней встречи. Перед этим чертовым казино.
– Мы с Олей от тебя ушли. И ты пошел в свой ГП. На следующий день, если ты помнишь, мы с тобой договорились встретиться. Но ты пропал. А ближе к вечеру мне позвонил Матвей. И загробным голосом сказал, что тебя посадили по обвинению в убийстве. Я понеслась с какими-то вещами и деньгами в милицию по адресу, который он дал. Меня жестко послали. Сказали, что тебя там уже нет.
– Врали.
– Понятно. У них такая работа. Им за это деньги платят. Я поехала в прокуратуру. Мне сказали прийти завтра. Назавтра я поняла, что исчез Матвей. Я кое-как через его контору нашла телефон Оли. Она сказала, что Матвей в психушке. Тут мне стало плохо. Совсем. Я связалась с твоей мамой. Мы с ней проводили дни и ночи между прокуратурой, СИЗО и адвокатами. Бесполезно. Я поняла, что ситуация еще серьезней, чем она мне вначале показалась. Потому что за это дело никто даже браться толком не хотел. Кроме адвокатов, естественно. А они даже свидания не могли добиться. Да что там свидания? Передачи! Слыханное ли дело?! Прилетал Антон. Говорил, что он кого-то зарядил. Но что получится – не знает. Я от отчаяния пожаловалась Герману. Думала, может его знакомые помогут?
– Оригинально. Муж помогает вытащить из тюрьмы любовника?
– Я была в ужасном состоянии. И не знала, что делать. Герман меня послал. И сказал одну странную фразу. Что ты далеко зашел. Я спросила: «В каком смысле?». Он тут же отыграл назад. Сказал: «В смысле отбивания меня у него». Я даже подумала, не он ли тебя заказал.
– Да ты что! Он же у тебя историк! А историк – значит теоретик. Хм… (Мне пришла в голову забавная мысль). Знаешь, как называются практикующие историки? Геополитики! Но настоящих геополитиков в России – мало. Каждый, кто пытается называть себя геополитиком, обычно не знает чем отличается Столетняя война от Тридцатилетней. А лезет в сложные отношения между Россией и Западом, демонизируя их со всей дури.
– А это важно? Знать про Столетнюю войну?
– Конечно, важно. Представь себе человека, который называет себя шахматистом, но забыл выучить несколько тысяч классических партий и этюдов, которые игрались до него. Поэтому он вынужден по ходу игры просчитывать то, что давно всем известно.
– И что?
– Он проиграет.
– Все равно Запад нас не любит. И Запад нас боится. И Запад хочет, чтобы мы или сдохли или ослабли до полусмерти.
