Сигизмунд Доминикович Кржижановский
Одиночество
Собирались мы обычно к позднему часу, когда ротационные машины, вобрав в себя все и вся, разрешали нам покинуть наши журнальные и газетные кухни. Часовая стрелка готовилась замкнуть циферблатный круг. Мы отдыхали в ресторанном зале клуба, что на изломе Бойсуотеррод.
Два-три часа беседы около круглого столика за стаканом сода-виски или рюмкой коньяку. Потом недлинная черная лента сна, вмонтированная в жизнь. А уже наутро продавцы газет и ревью будут подавать прохожим - на белом вчетверо сложенном листе - наши статьи, новеллы, очерки, воспоминания и предсказания.
И всегда получалось как-то так, что, когда все уже прощались, кто-нибудь - на несколько минут, а то и на полчаса - затевал разговор о Джоне Джонсоне.
Самое имя его, поскольку обмен репликами был тороплив - во время уплаты по счету, на ступеньках лестницы, а то и у вешалки,- постепенно стачивалось, как вертящийся диск точильщика: сперва "Джон Джонсон", потом "Джонсон", а там и "Джон", "Джо",- пока кто-то из нас, кажется Гарри Кендел, не предложил под общий смех называть его, этого возмутительного прилипалу, просто "Дж".
Так было и в этот вечер. Эндрью Хорт, скользнув глазами по цифрам счета, недовольно пробормотал:
- Черт возьми, возврати мне этот Дж свой долг, я бы не увяз в нищенских шиллингах и угостил бы и себя и вас шампанским.
- Да-а, - протянул, сбрасывая с себя дремоту усталости, Гарри.
- Не напоминайте мне о нем перед сном, - вмешался Лицци Блек, приподымаясь из-за стола,- еще приснится чего недоброго.
- Я убежден, - добавил, все больше оживляясь, Гарри, - что и во сне он попросит у тебя пять фунтов до ближайшего уик-энда. И ты ему дашь.
- Нет, я постараюсь успеть проснуться.
- Друзья,- начал, кривя губы в улыбку, Эндрью Хорт, - какую новую наживку придумала эта скотина Дж, это ловец чужих монет! Совершенно новый вариант.
- Пора расходиться. Поздно.
- Нет. Подождите. Выпьем еще по глотку бренди. Это было вчера. Он подошел ко мне в фойе, в антракте, отделяющем триумф вердиевского Радамеса от его предательства. Я был в обществе моего старого, еще по Оксфорду, приятеля и его невесты, с которой он меня познакомил перед увертюрой. Увидев в толпе Дж, я попробовал было спрятаться за колонны, но он устремился по прямой на меня и, тряся мне руку двумя руками, захлебывающимся голосом сказал... Нет, вы послушайте, что он мне сказал!
- К делу. К черту риторические вопросы!
- Согласен. К черту. Кстати, к черту и этот бренди в бокалах. Чокнемся. Дальше. Ну вот, он мне говорит: "Благодарю вас, от всего сердца заранее благодарю вас, дорогой мой, за то, что вы одолжите мне два фунта, которые я возвращу вам раньше, чем электрические фонари на Пикадилли успеют потухнуть". Вы понимаете, друзья, что я, стоя рядом с дамой, не мог выругаться по-нашему, по-оксфордски, напомнить ему о бычьих глазах и прочих неприятных мелочах.
- Ну, и вы...
- Ну, и я, как ну, и каждый из нас, дал ему то, чего он требовал.
Я не мог не присоединиться к разговору.
- Знаете, - сказал я, - в нем скрыта какая-то прячущаяся, как шило в мешке, но то и дело выходящая наружу колючая психологическая проблема. У меня с этим Дж была такая встреча. Он - это было как раз в дни, когда я получил небольшое наследство,- напал на меня как раз в тот момент, когда я вынул из кармана бумажник с торчащими из него хвостами банкнотов. Он, этот Дж,- не помню, какой уж из своих трюков он применил,- попросил у меня два фунта, клятвенно уверяя, что солнце не успеет опуститься за горизонт, как мои фунты вернутся в мой бумажник. У меня, как нарочно, не было двадцатишиллинговых бумажек. Я вынул кошелек и дал ему золотую гинею. Вы знаете, дорогие мои, историю нашей старой английской гинеи? Золотая ценность ее - двадцать один шиллинг. Подчеркиваю: один. В старину адвокатам, ходатаям по судам, платили золотую гинею. Ходатай брал себе двадцать, а один шиллинг соскабливался в пользу клерка. Если б вы видели, дорогие мои, как долго рылся этот изумительный Дж в своих карманах в поисках шиллинга, который он должен был дать мне сдачи! Мимо проходили люди, шмыгали лакеи. Все оглядывали странную группу: я с протянутой вот этой правой ладонью и Дж, шныряющий всеми десятью пальцами своих рук по всем своим карманам. В конце концов я повернулся к нему спиной и ушел и...
- И Дж получил и за ходатая, и за клерка.
- Да.
- Не могу без содрогания вспомнить эти собачьи глаза, вытягивающие шиллинги, эту руку, прячущую деньги в левый карман пиджака.
- Знаете,- спокойно, глядя в сторону, проронил Эндрью,- меня больше всего волнует то, я бы сказал, трогательное благодарное выражение, которым отвечает Дж на отборную ругань, которую сыплешь на его башку. Это совершенно обезоруживает. После этого приходится или отщелкнуть курок револьвера, или отщелкнуть замок кошелька. Среднего тут быть не может.
- Друзья, пора.
У подъезда мы пожали друг другу руки и разошлись.
