— Я те скажу, Маша! Генка-водовоз на что тюлень тюленем! А как рассуждает? Взять хотит бабу с деньгами. И, гляди, найдет. А там-то, на Большой земле, грит, устроюся на водную станцию в каком городе… А летом лодки отпускать, кто захочет покататься!
— А у нас — что? Не скука, да? — спрашивает Андрюха, прокрутивший только что пластинку о клене опавшем. — У нас!.. Эх!.. Мама моя виноград сажает, а помидоры — свои! А работа тоже восемь часов и два выходных.
— Так ты, может, опять лыжи туда востришь? — набрасывается на него Валька-молочница.
— Я к примеру…
— И помолчи, как к примеру! Дай людям поговорить!
— Да ниче у вас с ним не выйдет! — простодушно сказал Андрюха. — С этим делом ничего, говорю, не выйдет!
— С чем это? — нагнув по-бычьи шею, весь покраснел Волов.
— Как в старое время покупают тебя! — простодушно сообщил Андрюха.
Волов встал, одернул гимнастерку.
Валька-молочница превратила все в шутку:
— Такого-то иначе, как захватишь?
И забегала вокруг:
— Да что тут обижаться-то? Вон, гляди, и мальчишка прикипел! И девки смирнее стали! И вон Таня даже всем рассказывает, как ты с мальчонкой-то… И по физкультуре, и уроки стал готовить лучше, и меньше хулиганит…
Маша-хозяйка потупилась, перебивая Вальку-молочницу:
— Братишку, скажем, твоего, Алексан Тимофеич… Мы ему подмогу устроить завсегда можем… Я что говорю? — Она оглянулась, как бы ища поддержки. — С деньгами!.. Хи, ты милая моя! С деньгами-то и теперь мы всех плясать перед собой заставим… Нам не надо, чтобы из последних сил вырабатывался!
Вышел из-за стола, и Маша-хозяйка приумолкла на полуслове:
— Не обижаюсь я на вас, Мария Афанасьевна, — сказал. — Может, и в самом деле жизнь ваша так сложилась, что теперь вам надо мужика покупать за большие свои деньги…
— Уж что большие, то большие, — не поняла Валька-молочница. — И вам, и детям хватит…
Осуждающе остановил:
— А тебя я тоже не понимаю! Думал, когда кричала на могильников, сердце у тебя! А ты — такое же тоже! Да ежели, что бы у меня в душе было бы, ничто не остановило бы! Отчим у нас… тоже поднимал… Мать на десять лет его старше!
И хлопнул дверью. На дворе пуржит. Метет белая поземка. Бело-бело в черном дне. Куда идти? Пошел куда-то.
Навстречу человек.
— Здравствуй! — говорит Волову.
— Ты кто? — спрашивает Волов.
— А я рядом живу с Хатанзеевым, — говорит человек. — Ты не уехал на Большую землю? Хорошо!
— Довези до Хатанзеева.
— А давай хушь тебя и в Салехард. Давай, хушь на Луну!
Прикатили. Старуха шепчет: «В армии был Васька — нишего не учился! Невестка прямо глаза пялит. Тюлень сын! Русский одной рукой хорей поднимает, через пять нарт прыгает»…
Старик вымолвил:
— Не зуди, старуха! И так тошно без тебя!
Догадался бы, шепчет старуха, не приехал бы! В доме не тесно, в чуме не тесно: стыдно — наша невестка за мужиком сама побежит…
Ой, бида, бида! Ой, бида!
Был Сашка — бида. Уехал — бида. Приехал — бида!
Так шепчет старуха.
Пили они уже мирно. Даже два раза обнялись. Большерукий, которому Леха врезал тогда в лобешник, оказалось, жив, здоров. Он пах одеколоном не то «Красная Москва», не то «Шипр». А справа примостился парень с жидковатой бородкой, худой и похож на монаха из какого-то кино — Леха, убей, вспомнить не мог. И во сне, поди, держит в руке портфель типа брезентовых мешков инкассаторов. Чуть поодаль, в сторонке, приглядываясь к ним, старик с усиками. Глаза — точно сверлят. Должен быть еще кто-то, но не пришел — наверное, забурился.
Лобастик сказал «Монаху»:
— Оставьте нас вдвоем.
И когда «Монах» вышел, долго глядел на Леху.
— Ну, видишь, как все вышло. Ты к своему Козлу, а дверца — хлоп, и наш ты снова.
Вышло, действительно, глупо. Уже в руках был Козел, душа из него вон. И тут — бац, попался!
— Считай, я тебя простил. Впредь дурить будешь… Ты знаешь — за тобой уже убийство. За это время вертолетчик погиб. Вышка, брат, хуже, чем выполнить нашу просьбу.
— Откуда ты узнал, что сюда приду?
— А меньше рассказывай. Ты говорил в тюрьме Сватову, к примеру, что на ком-то должок висит? Говорил. Да, впрочем, об этом и другие знают.
— Я думал тогда, в землянке, что ты лягавый. А ты такая сволочь, такая сволочь!.. Не знаю, как сказать… Все знаешь, все…
— Я шел, когда… после тебя… Так искали этого вертолетчика. Тебе повезло. Пурга в тот вечер началась. Такой снегопад был — все укрыло. До весны, следовательно, и похоронился твой Кожевников. Зачем ты его, я не пойму?
— Вот как шьете дело! А факты, доказательства?
— Он за Машей твоей ухаживал в последнее время.
— Про Машу никто не знает.
— И про Козла — тоже? Ай-яй-яй, Леха! Наивняк!
— С летчиками, выходит, знакомы?
— Не только с ними знакомы. Деньги, деньги, Леха! Они открывают все двери. Так что давай, впрягайся. Пятнадцать кусков даром не дают.
— А этот, «Монах», — помощник?
— Хилый больно?
— Догадался.
— Зато умный. Собственно, тебе это ничего не говорит. А в деле такой нужен. Только предупреждаю — волос с него упадет, ты… закаешься обижать младенцев!
— Север — не для таких.
— Перед этим, Леха, придется сделать тебе кое-что с твоей, извини, мордой. Для неузнаваемости.
