— Нет ничего у Андроныча! — окрысился Кусев. — Андроныч мухлер, Андроныч народ забижает! Андроныч у местного населения шкурки выманивает!
— Ты, Андроныч, мне мозги не полоскай! Я могу с тобой и по-другому. Пойду!..
Кусев понял последние слова, как угрозу, и вновь взорвался:
— Пугаешь? — И сразу стал остывать: — Ну да, стукачом в газетках заделался, можно и пужать.
— Брось чушь-то пороть! Давай дело делать.
— Чушь! Он притворяется! — Подошел вплотную квадратный, насупленный. — Кубанцева кто на мель посадил? Не так, мужик, едешь по нашей земле! процедил. — Тут братство должно быть и товарищество. Он свое заработал возьми, ты свое — возьми, не мешай. Тебе лес дают? Дают. Не всем дают, не всех во главу поставят. Цени. И сопи под нос… А так, знаешь…
— Ты что же, думаешь, я на тебя контроль наслал?
— А кто? До этого жили — ничего. Ты приехал — два раза уже из района наскакивали. Им вроде и работы другой нету — только Кусев. — Сразу мягчает: — Ладно, давай, что хочешь. Напишу…
Нервно выписывает на клочке газетной бумаги провиант и, естественно, горючее. Для Женьки-продавщицы главное не форма — содержание. Чтобы с кусовским крючком.
Завершая этот крючок, Кусев приводит такой пример: Валеев, конечно, придурок, все знают. Но попробовал он пожаловаться на Кубанцева — лечился долго. И опять, гляжу, минут двадцать тому, после встречи с Витькой, юшка из носу у Валеева. Они местные, они тут все делают по-своему. И — юшка! Вот так быть писателем на севере! Ты здоров, — Кусев передает Волову газетный клочок-бумажку, — но подстерегут. И Мамоков не услышит!
Приносит Женьке-продавщице этот клок с витиеватой подписью Кусева. Женька берет, виляет крупными бедрами, нагибается за товаром низко.
— Сан Тимофеич, вам неукоснительно! — смеется зазывающе. — Только бутылок у вас тут больше значится, а вы за меньше оплачиваете!
Женька лыбится во все свое зеркало.
— Да?
С криком, руганью — вдруг бригадир откажется — Миша Покой, присутствующий по случаю неполноправного члена коллектива, закрывает своим телом амбразуру прилавка. Соперников у него пропасть. Первый, и самый нахальный, — Сенька Малинов. Ужом просовывается вперед бессильного сегодня Миши Покоя.
— Я с трактором чуть не искупался! — обращается к продавщице. — Не хорошо говорите, Женечка: «На нет и суда нет!» Не сожалеете!
— Я тоже под началом хожу! — отбрехивается Женька. — Людям-то настоящим дают. А вам, бичам, каждый день праздник. — Оглядывается: Вася, не суй свою замусоленную десятку. Ты ведь пить-то собирался бросить? Хотел расписку писать, когда на работу в лес просился.
— Так она же не заверена еще!
— Уж Вася скажет! — смеются бабы.
Обычно безмятежный, Миша Покой, еще не знающий, что его вычеркнули из списка, в очереди горластый, чванливый, злой. Спесь, упрямство, самомнение так и прут из него.
— Кто тебе даст? — допрашивает он Сеньку Малинова и теснит его в угол магазина, где навалены пустые ящики, бочки, мешки из-под сахара и крупы. С трактором он искупался! Где ты теперь на тракторе искупаешься? Врешь! Это только нам.
Двигатель его чувств — страсть выпить, она уже наполовину погубила Мишу.
Женька легко выносит бригадиру ящики с бутылками, колбасу, тушонку, хлеб, лук, томатную заправку, ящики с борщом. Таисия тут как тут. Подогнала машину. У нее помощник — Валерка Мехов.
— Не забывайте, не забывайте меня! — кричит Волову Женька и строит глазки. — Роман-то ваш с неночкой на исходе, обо мне бы вспомнили! — Шутит так.
— Я знаю, Женя, — Волов задет ее словами, — Ты просто не допускаешь в мыслях, что кто-то из мужчин поселка может забыть тебя на пару часов…
Витька мчится на поиски ушедшего из магазина бригадира. Забежал к шабашникам Кубанцева узнать, какой дорогой пошел бригадир. Шабашники сегодня приуныли. Худой и кадыкастый Витька щерится:
— Вола не видали?
— Керосином бы ты облил своего Вола. — Кубанцев выступает от имени всей шараги. И тоже щерится. — Что, братишка? — Трет ладонь о ладонь. Поверил?
— Эт точно! — лыбится Витька. — Договор — все в порядке.
— По червонцу?
Витька важно кивает головой.
— А у Кусева все же по двенадцать. Мы и договоримся с ем.
— Ха! Ты знаешь, как с Кусевым иметь дело. Три-то долляра он все одно для пользы дела сымет. Не так? А снюхаетесь — Вол продаст.
— Ну, сволочь твой Вол. Что ты хочешь от него! Своего добился. Еще разок урезал.
— А что директор? Ты с ним по душам, наедине.
— Что директор? «Давай, мужики, покумекаем!» — передразнивает Кубанцев. — На вас родина смотрит! Костьми ляжу, а строить буду!
— И где на свете рожают таких?
Кубанцев и Витька задумываются.
— А у него и батя был такой, — наконец, догадывается Витька. — Ты спроси Местечкина. Он из одного с ним города. То ли майор, то ли инженер. Это у Машки можно уточнить. Всех закладывал. Местечкин говорит, что в части закладывал.
Кубанцев закуривает.
— Не может быть такого, чтобы у человека темных пятен не имелось. А раз имеется, тоже надо писать… Скажем, Танюха Маши-хозяйки… Живет же с ней?.. Можно сказать, изнасиловал… Наташку опять же взял так, от мужа…
