— Он напился, — сказала Рейчел.
— Тогда тем более.
— Ты доверяешь ему? — спросила она таким тоном, что стало ясно: она не доверяет.
— Конечно! — я постарался вложить в ответ гораздо больше уверенности, чем у меня на самом деле было.
— Думаешь, он не соврал про тех выживших? — спросила Фелисити.
Девчонки уже успели обсудить ужин и поделиться подозрениями.
— Я верю ему. Мы должны ему верить. Ведь эти люди — наш шанс на спасение.
И Фелисити встала на мою сторону:
— Рейчел, он прав. Если мы хотим найти тех людей, нам нужен Калеб.
На счету была каждая секунда. Главное — не упустить возможность: если мы объединимся с другими выжившими, то убедить Рейчел и Фелисити покинуть Нью-Йорк будет гораздо легче.
Я вернулся в комнату, где мы вчера ужинали, и нагнулся над картой Манхэттена, которую разложил на столе Калеб. На ней стояла недопитая бутылка вина.
Он один на улице. Пьяный, с оружием. Что он там делает? Зачем ушёл? Мы же собирались завтра пойти вместе, какое срочное дело не могло подождать?
Я в последний раз взглянул на карту: она была вся в пометках. Через Пятую авеню, мимо книжного магазина, на юг тянулась жирная чёрная стрелка с надписью возле острия: «Ракета». Действительно, Калеб рассказывал, что нашёл застрявшую в стене целехонькую ракету. Рядом была сделана приписка красной ручкой: «Может, военные ищут её?».
Неужели он пошел туда за этим? Один посреди ночи? Безумие!
На самом ли деле Калеб нашёл в Челси Пирс выживших, или их породило его воображение? Во многом он напоминал меня — такого, каким я был в первые двенадцать дней. Я старался, чтобы каждая минута была занята, ни мгновения не сидел на месте — лишь бы не сойти с ума. Калеб явно не желал принимать реальность. Может, конечно, мне все виделось в мрачном свете и никакой депрессии у Калеба не было и в помине. Но он точно что-то скрывал. Может, он давал волю чувствам в комиксах, над которыми работал. Может, у него была какая-то тайна.
Необязательно понимать человека — достаточно ему доверять.
Калеб — мой друг, а сейчас дружба важна, как никогда. Я раздраженно ударил кулаком по стене, а потом ещё раз, и ещё — я бил, пока не стало больно. Город сожрал очередной день.
Вздохнув, я стал складывать карту и вдруг заметил пометку: в районе Верхнего Ист-Сайда был нарисован черным маркером кружок, а рядом кривыми печатными буквами — Калеб был пьян, когда писал — одно-единственное слово: «Мама». Родительский дом!
Озираясь по сторонам, я шёл на север, туда, где жила семья Калеба. Ветра не было, и ночную улицу наполняли звуки, которых я раньше не замечал: вот зашуршал, сползая, какой-то обломок в общей куче, вот треснул под ногой кусок кровли.
Отсюда было недалеко до здания ООН: вполне возможно, оно разрушено или выжжено изнутри, как другие. Там не осталось никого из тех, с кем я познакомился в лагере. А может, кто-нибудь остался: мертвый, искалеченный, окоченевший — так ещё хуже. Мне хотелось помнить это место и связанных с ним людей такими, какими я помнил их сейчас. Так Калеб помнил родителей. Получается, я заставил его думать о них, заставил идти проверять, что с ними случилось? А что с ним будет после того, как он все увидит? Реальность вокруг нас страшнее самого изощренного вымысла.
С облегчением я понял, что штаб-квартира ООН осталась южнее и мне не придется проходить мимо. Конечно, я испытывал что-то вроде любопытства, но пусть лучше все остается как есть: я вполне могу отложить знакомство с судьбой ооновской штаб-квартиры на потом.
Квартал между Пятьдесят девятой и Шестидесятой улицами выглядел так, будто на дорогу пытался приземлиться большой самолет. Прямо посреди проезжей части лежал огромный реактивный двигатель с меня ростом, два квартала зданий по обеим сторонам дороги превратились в руины. От самолета — теперь и не понять, военного или гражданского — мало что осталось: краска обгорела и слезла, листы обшивки висели лохмотьями, крылья превратились в два искореженных металлических скелета.
Я попытался пройти напрямик, но толстый слой снега слишком хорошо маскировал ямы и пустоты в завалах. Рисковать не стоило — лучше обойти.
Я развернулся. Охотники.
Четверо, нет, шестеро. Все мужчины, ещё молодые, чуть старше меня, очень худые, изможденные, с глубоко запавшими глазницами, кажущимися почти чёрными в лунном свете. Успели заметить меня? Идут за мной? Выслеживают, охотятся?
Распределение наших ролей в пищевой цепочке не вызывало никаких сомнений, так что у меня был только один вариант: повести себя как жертва, которая вот-вот станет пищей, но совсем этого не хочет. Я пригнулся к земле и побежал.
Но далеко я уйти не смог. От ужаса ноги не слушались, и я просто спрятался среди завалов совсем рядом с тем местом, где видел охотников, и сидел тихо-тихо, стараясь не дышать. Прямо передо мной из-под снега торчала замёрзшая рука — синяя, как ночное небо. Меня затошнило от страха — совсем недавно я обнаружил за своим организмом такую особенность. Изо всех сил я подавлял позывы к рвоте. Горло сдавило железной рукой, из глаз текли слёзы.
