Тусклый свет фонарика кое-как освещал лестничную клетку. Возле лифта луч выхватил горшок с искусственной орхидеей. Я отломал один цветок и воткнул его в щель рядом с ручкой. Вернувшись, девушка поймёт, что здесь кто-то был, и этот кто-то не желал зла. А если я вдруг решу вернуться, то буду знать, что она или кто-то другой приходил сюда.
На улице было очень холодно. И тихо. За ночь снег почти растаял, дождь смыл пепел и грязь, хотя свинцово — серые, покрытые неподвижной пленкой лужи никуда не исчезли. Я прошел квартал в южном направлении. Солнце стояло довольно высоко, небольшие деревья не давали тени, и я наслаждался ярким светом. Несмотря на холод, солнечный свет нес радость и умиротворение. Я чувствовал себя почти как дома.
Нужно было подняться в наш небоскреб в Рокфеллеровском центре, поесть, отдохнуть, осмотреть сверху город, составить план на завтра…
Резкий звук вернул меня в реальность. Он был похож на шум двигателя и шёл с севера.
Я спрятался за такси, вжал голову в плечи. Шум быстро нарастал и вскоре стал настолько громким, что сомнения развеялись: это не легковая машина. По крайней мере, не обычная легковая машина. Больше похоже на грузовик, вернее, на несколько грузовиков сразу.
Стараясь не выдать себя, я очень тихо переполз за багажник и, задерживая дыхание, чтобы изо рта не шёл пар, стал наблюдать за дорогой.
В двух сотнях метров я увидел людей, идущих в мою сторону. Они шли группой, наблюдая за улицей, а сзади медленно двигались два тяжелых грузовика, оттесняя с дороги машины, блокировавшие проезд. Группа приближалась, и я смог лучше рассмотреть людей. Одни были одеты в черную униформу, другие в камуфляж, все в касках и с оружием.
Это были солдаты.
И все — совсем молодые. Мальчики вырастают в мужчин, мужчины становятся солдатами, а солдаты идут на войну — будто по-другому и быть не может. Интересно, это люди затевают войны, или они разгораются сами собой, когда человечество заходит в тупик и война становится единственным выходом?
Солдаты приближались.
«Меня зовут Фелисити. Эту запись я делаю у себя дома…»
Девушке на пленке лет восемнадцать-девятнадцать, красивая блондинка — типичная американка, таких показывают в молодежных фильмах. Каждый день она садилась перед камерой и рассказывала, как прошел день: «Повсюду трупы. Крики. Тишина. Выстрелы». Мир стал другим в мгновение ока.
Камеру я нашёл на телевизоре и последние полчаса смотрю запись. В комнате повсюду фотографии счастливой семьи: пара средних лет и их дочь Фелисити.
— Сколько вас ещё осталось? — спросил я вслух. Может, Фелисити — последняя во всем мире и вела видеодневник, чтобы не исчезнуть бесследно, как другие.
Я вспомнил искореженные, безжизненные тела своих друзей: Дейва, Анны и Мини.
В Рокфеллеровском небоскребе я застилал и мял их постели, накрывал стол на четверых и выбрасывал еду с крыши, притворяясь, что не замечаю полные тарелки. Я много чего старался не замечать. Я сам наблюдал за городом со смотровой площадки и сам себя сменял на дежурстве.
Это я прострелил запертую дверь в квартире 59С, это я печатал там на старой механической машинке. Это я стрелял в человека на улице и смотрел, как он медленно оседает на землю. Мы с друзьями не расставались, но после катастрофы видел их я один.
За эти дни я не встретил ни одного нормального живого человека. Был я, были охотники и, возможно, где-то ещё были другие люди. А Фелисити — вот она, здесь, рядом, настоящая. Я должен, обязан найти её, должен убедиться, что с ней все в порядке, что она жива.
— Где ты? — чуть слышно произнес я, и мой шепот исчез в тишине, как исчезает один хлопок в громе аплодисментов. Вместе со словами изо рта выскользнуло облачко пара, хотя мне было на удивление тепло в этой квартире.
Я перемотал пленку на самый конец: «Сегодня на рассвете я ходила искать людей… Мне кажется, они где-то рядом, но я слышу их только по ночам. Я побоялась подходить, побоялась, что они начнут стрелять или…».
— Ты видела их? — спросил я девушку на экране. — Ты видела, что они делают?
Я вспомнил первую встречу с охотниками. Они подставляли дождю раскрытые рты, жадно ели снежную жижу — но не все: некоторые стояли на коленях возле тел на асфальте, погрузив рты и руки в свежие раны. Их мучила жажда, и они готовы были утолять её чем угодно: даже кровью.
