«Страшные, безумные люди! Им все равно, что пить. Они пьют кровь из умирающих, ещё живых людей, так же просто, как они пьют из любой грязной лужи», — говорила Фелисити.
— Ты все же видела их! — я подскочил на кресле и ударил кулаком воображаемого противника. Фелисити тоже видела их! — Ты настоящая! Ты есть на самом деле!
У меня появилась надежда. Я теперь точно знал, что я — не единственный человек, выживший в этом мире! Снова можно представлять себе, чем занимаются мои одноклассники в Австралии; вот-вот начнется учебный год, выпускной класс. Ребята будут рассказывать, хвастаться, кто что делал летом. Я готов на что угодно, лишь бы снова услышать папин голос: он скажет мне, что дома все в порядке, что меня искали, что он скучает, что скоро я буду дома.
Пожалуй, я даже обрадуюсь своей ненавистной мачехе. И, наверное, постараюсь найти свою настоящую маму. Только бы…
На записи Фелисити настороженно повернула голову и прислушалась. Судя по заднему плану, камеру она ставила на кофейный столик, а сама сидела на том же кожаном диванчике, что и я теперь. Не меняя положения тела, она слегка повернула голову влево — там входная дверь. Раздался стук — я дернулся, хотя в маленьком встроенном динамике камеры он был еле слышен — Фелисити вздрогнула и соскользнула с дивана на пол, не отрывая взгляда от входа. Я снова посмотрел на дверь: накануне вечером, зайдя в квартиру, я сразу же заперся изнутри на все замки.
Я поставил запись на паузу и прислушался. На улице что-то происходило. Очень осторожно я подошёл к окну и приоткрыл одну штору. Уже почти рассвело. Снаружи — всё та же тишина и неподвижность, безжизненный пейзаж. За ночь ничего не изменилось.
Завернувшись в одеяло, я все смотрел на улицу, надеясь увидеть хоть кого-то, рисуя в воображении возможную встречу. На холодном стекле оставалось облачко тумана от теплого дыхания.
Я снова включил камеру — чтобы просто услышать голос девушки, убедиться, что не потерял её так же неожиданно, как нашёл.
«Со дня катастрофы прошло двенадцать дней…»
Пауза. Двенадцать дней? Неужели я двенадцать дней проверял телефоны и телевидение, вслушивался в треск радиоприемников в надежде услышать человеческий, не важно чей, голос?
Двенадцать дней назад мы с друзьями сели в метро возле штаб-квартиры ООН, чтобы доехать до Нижнего Манхэттена. Эта поездка спасла мне жизнь и навсегда изменила её.
— Я приехал в лагерь ООН для старшеклассников, — объяснил я Фелисити. — В нем рассказывали, как на самом деле устроен мир и все такое.
Я подождал ответа. Конечно, она молчала.
И все же девушка на видео была гораздо реальнее друзей, которых я сумел отпустить. Она жила в моём мире. И я снова обратился к камере:
— Раздался страшный удар, наш состав слетел с рельсов, все начало гореть и плавиться, погас свет. Через час или около того я пришёл в себя, выбрался из вагона и с фонариком пошел по рельсам к столбу света вдалеке. А снаружи оказалось, что электричество отключено, телефоны не работают. Только это было не самое страшное.
Я вспомнил, как в первый день наткнулся на сработавшую ракету. Вспомнил улицы, изуродованные воронками, и небоскребы, превратившиеся в груды мусора. Вряд ли виноваты террористы. Даже для самых безумных террористов — это слишком, ведь разрушен целый город.
А если учесть, что радио, телевидение и связь не работают, от властей ни ответа ни привета, то можно смело предположить, что катастрофа затронула всю страну.
На камере замигал красный огонек — разряжается аккумулятор, а значит, Фелисити может исчезнуть в любой момент.
Нужно точно запомнить её слова.
Идет двенадцатый день? Или запись сделана вчера? Как она считала? Вместе с днем катастрофы или со следующего? Неужели прошло двенадцать ночей? Стало не по себе: почему мне даже в голову не пришло отмечать дни?
Я снова включил камеру. Мы с Фелисити молча смотрели друг на друга. Потом она заговорила, спокойно, тихо, придвинувшись ближе к камере: «Сначала я никого не видела. Я старалась держаться подальше от Центрального парка, потому что там собрались тысячи этих больных людей. Сегодня утром я вышла за едой, нашла велосипед и решила вернуться на нем домой. Ярко светило солнце, и я вдруг забыла, где я, что происходит вокруг, что теперь все по-другому… По привычке я заехала прямо в парк — мы с детства гуляли там вместе с родителями… — она замолчала на секунду, села чуть ровнее и передвинула камеру, чтобы лицо целиком помещалось в кадр, и снова заговорила: — В нижней западной части парка — отсюда из-за деревьев её не видно — я заметила группу людей, тоже больных, как и все остальные. Человек пятьдесят, наверное. Но они стояли вокруг железной бочки, в которой горел огонь! И ещё… они не показались мне врагами, скорее наоборот, — она посмотрела вниз. Может, у неё, как и у меня, есть привычка щелкать пальцами от волнения. — Сейчас почти три. Пока светло, я снова хочу сходить туда. Может, я сумею поговорить с теми людьми у костра в парке».
Она молча смотрела прямо в объектив, смотрела прямо на меня. Затем смахнула слезинку.
«Я устала от одиночества».
