— Я здесь работаю. Взял на год отпуск перед учебой. Колумбийский универ — дорогая штука. Теперь работаю в Мидтауне, продаю книги дядечкам в костюмах и тетечкам на шпильках. Зато не завишу от родителей, тусуюсь с друзьями и все такое.
— Хорошо устроился.
— Ага, — хохотнул Калеб. — Я доволен. Ничего сложного, между прочим. Правда, мама слегка в шоке, а папа — в бешенстве. Ещё бы, он же крутится в издательском бизнесе.
— Издает книги?
— Раньше издавал. Теперь продает.
— Тоже продает книги?
— В общем-то, да, — снова рассмеялся Калеб. — Только он директор концерна, которому принадлежит издательский дом и ещё куча всяких других компаний: оборонные и космические предприятия, заводы по производству красок и ковров — обычный дьявольский конгломерат. Вся его жизнь проходит в круглосуточной медитации над биржевыми индексами.
— Что-то твои взгляды не тянут на истинно американские.
— Знаю. Просто обидно, до чего мы докатились.
Я не понял, имел он в виду жизнь до атаки или после.
— Почему отцу не нравится твоя работа?
— Отцу? Он считает, что его сын достоин лучшего, и боится, что я увязну в этом магазине, вместо того, чтобы грызть гранит науки в университете. Мама согласна с ним, но пока молчит. У отца что на уме, то и на языке, а мама втихаря пытается женить меня на толстозадой дочке какого-то важного сукина сына. Поэтому я стараюсь лишний раз у предков не показываться, хотя снимаю квартиру в двадцати минутах ходьбы их дома. Знаешь, в прошлом году я больше общался с матерью на фейсбуке, чем вживую. Правда, забавно?
— Ну да, — ответил я. Мне нравилось, что Калеб говорит о родителях в настоящем времени. — Предки держали тебя в ежовых рукавицах до конца школы, а потом ты дорвался до свободы?
Он покачал головой.
— Я учился в частной закрытой школе. Как мой отец, как его отец, как отец его отца.
— Понятно.
Вблизи, при неярком свете, были заметны большие чёрные круги у Калеба под глазами, будто он всю жизнь не высыпался. Наверное, раньше, до атаки, он был довольно замкнутым, тихим парнем. По крайней мере, именно так он выглядел. А катастрофа стала его личной удачей, как бы кощунственно это ни звучало: теперь, если хватит сил, он может разорвать круг.
Хотя откуда мне знать. Вдруг все совсем не так.
Он мог быть душой компании, завсегдатаем вечеринок, отличным сыном — да кем угодно, только не одиночкой. А случившееся все перевернуло с ног на голову.
— И как, австралиец Джесс, нравится тебе в Нью-Йорке?
— Ага. Вернее, до атаки мне здесь нравилось гораздо больше.
Калеб рассмеялся.
— А люди? Эгоисты, индивидуалисты, думающие только о себе и о своих проблемах.
— Я не заметил, — сказав это, я попытался вспомнить что-то подобное, но со мной никто себя так не вёл: мне попадались только добрые, участливые нью-йоркцы, готовые помочь.
— Ты просто не успел таких встретить. Слишком мало здесь прожил. А ещё, американцы любят австралийцев.
— Мы же поддерживали вас во всех ваших войнах.
— Спасибо большое, — съязвил Калеб. — А если серьезно, Нью-Йорк — классный город. Я бы не променял его ни на какой другой. Тут есть все, что душе угодно и даже больше. Вот смотри… От моей квартиры до Манхэттена всего одна остановка, я живу на том берегу Ист-Ривер, а кажется, будто в другой стране. Проезжаешь эту одну остановку и все, будто в другом мире. Ну, так было до, я хочу сказать.
Разные социальные уровни, разные миры. Неприятие других. Перед глазами у меня вспыхнула картинка.
— Странные штуки происходят на свете, правда?
— Правда.
Калеб сидел над пустой тарелкой, и по взгляду было понятно, что он сейчас где-то далеко, что его безмятежность — напускная. Затем, перебрав на столе несколько коробочек и баночек с лекарствами, он взял оранжевый пузырек, вытряхнул из него две маленьких белых таблетки и проглотил.
— От колена, — объяснил Калеб и обвёл глазами комнату то ли с чувством гордости, то ли сожаления. — Я люблю этот магазин. Общаюсь с людьми, которые мне приятны, домой работу не беру — только если почитать свежие книжки. Мне не хотелось сразу уходить с головой в учебу, тем более, я ещё вообще не решил, чем заниматься. Вернее, мне хотелось попутешествовать, только вот теперь…
Я посмотрел на магазин — стеллажи с книгами растворялись в темноте.
— Хорошая работа. Я люблю читать. Особенно комиксы. И у меня есть «Сиддхартха», — сказал я.
Книга Анны. Помню, она рассказывала о ней. И положила внутрь записку: там говорилось, что это любимая книга её отца. Перед глазами встал аккуратный почерк Анны. А где сейчас эта книга? Давала ли она мне её на самом деле? Ещё Анна любила «Гордость и предубеждение». Вернусь домой и обязательно начну читать — буду вспоминать Анну.
— Очень тонкая вещь, — заметил Калеб. — Я вообще могу читать днями напролет, но ещё мне нравится писать — когда есть настроение.
— А что ты пишешь?
— Работаю над серией комиксов. Вполне возможно, получится целый графический роман.
— О чем он?
