Одиночка полностью

Мама погладила Сашу по тугим тонким косам, по готовой к садику голове и как-то печально улыбнулась:

– А с папой?

– Конечно! С тобой и с папой.

– Хорошо, вот и пойдем в выходные гулять втроем. Я очень постараюсь.

– Правда, пойдем?

– Правда. Скоро эти непростые времена кончатся, и мы будем все вечера проводить вместе. Ведь главное то, как мы с тобой друг друга любим. Да? Потерпишь?

Саша деловито кивнула. Ей нравилось, что мама говорила с ней как со взрослой, и она старалась высказывать умные мысли.

– Да. Бабушка все время работает, ты выросла и тоже работаешь. Я все понимаю и могу побыть с папой. И с праба. Когда мы к ней поедем?

Мама вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Она обняла свою малышку и слишком сильно прижала ее к себе. Саше казалось, что она слышит стук раненого материнского сердца. И неожиданно решила признаться.

– Мам, я тут подумала.

– Да?

Мамины глаза тревожно забегали.

– Я все-таки выберу клубничное мороженое.

Напряжение спало, и мама, смеясь, согласилась еще до выходных пойти за розовой сладостью.

Когда-то Саше было пять. Надо было терпеть множество косичек на голове. Удивляться отношениям родителей с бабушками и дедушками. Не обращать внимания на тихий шепот мамы, что у папы «не получается, а еще некие они и постоянные угрозы», а ей «так надоело», и все переговоры, из которых становилось понятно: что-то готовится, что-то скоро изменится. А еще надо было выбирать самое-пресамое любимое мороженое.

Мир, в общем-то, уже тогда не казался простым местом.

(дом, три месяца после родов)

После того как Саша выписалась и вернулась домой, ее сначала обдало жаром радости, узнавания. Столько недель вынужденного отсутствия! Теперь тугое нечто должно потихоньку уйти из груди, раствориться в рутине, спасительной тяжести быта; да, отпасть неделимым куском вместе с нижним, гнойным слоем.

Она устроила день уборки: отполировала все окна, тщательно помыла темный ламинат, почистила в гостиной – зале, как называла мама, – диван, протерла пыль на видимых местах, не забираясь на балкон и в лакированный дсп-шный шкаф, полный вещей.

Вечером набрала пенную ванну, поставила сок и печенье на доску-столик и отмокала целый час – и ничего, что пузырьки полопались через десять минут, а обещанный на упаковке запах розы больше напоминал полынь. Читала книгу, найденную в кладовке что-то из маминой библиотеки Так, донельзя простой романчик, такой же, как и многочисленные больничные истрепанные, потасканные – отмеченные чаем, супами, соусами после прежних владелиц – экземпляры.

А потом стены стали давить. Саше казалось, что потолок находился чуть ли не в нескольких сантиметрах от ее головы. Через неделю ей стало казаться, что стены почти облепили ее, сдавливая все сильнее. А через две – они уже сжимали голову.

И тут она засомневалась. Хорошо ли было дома? И да и нет.

Не было:

– распорядка дня,

– требовательных взглядов медсестер,

– невозможности уединиться,

– страха.

Было:

– медленное течение жизни,

– застывшее время,

– тщетность,

– скука.

Поэтому на свой же вопрос она не могла ответить однозначно. Она окончательно замерла, одна, в своей голове. Она, запертая в своей квартире с ребенком, подчиненная его плотному расписанию кормления, принятия лекарств, купания, переодевания, его настроению, его болезни. Своему одиночеству.

Папа все чаще писал, родственники поздравляли и спрашивали о делах. Подруги звали встретиться, но она не отвечала. Марк не объявлялся.

Никого не хотелось видеть, слышать, знать. Никого из знакомых, тех, кто задают или могут задать вопросы про первые шаги в материнство – что это вообще за слово? – про состояние ребенка, про жизнь. Инна, вот она была на связи, помогала советами, подсказывала простые бытовые решения, рассказывала о Машеньке. С ней единственной остались силы общаться. Ей ничего не надо было объяснять.

Больница с калейдоскопом женщин, нетипичных детей, историй была и далеко и близко. Саше иногда казалось, что больница, эта зеленая стена и запахи всегда жили в ней. Глубоко, тайно, в полусне. И потом естественным образом вырвались наружу.

Может, она, больница, была злым сном, и вот сейчас она, Саша, проснется дома на своем ортопедическом матрасе и обнаружит огромный девятимесячный живот. Выдохнет, забудет, родит и так далее

Или вдруг – иногда и не такие бывают «вдруг» – это розыгрыш, она попала в передачу и сейчас продолжает шоу-труменовскую традицию. Она должна искать камеры, разоблачать, искать виноватых, искать смеющихся зрителей – всегда смеющихся зрителей своей бутафорской жизни.

уберите, уберите эти декорации вместе с ребенком и принесите новые, скорее, я еле терплю

И может, можно – еще и не такие бывают «можно» – получить другого ребенка. Настоящего, здорового, беспроблемного. Ее. Как бы было хорошо.

Она вздыхала.

Жила. Дни шли, а никто не приходил. Разоблачать было некого.