Мир искажался. Постепенно ей начало казаться, что вот это все: выпивающие люди, музыка, разгоряченные от танцев тела, огни ночного города – было реальным. А домашний быт – тем, что нужно пережить, в ожидании чего-то настоящего.
Реальность неясно колыхалась на горизонте, окуналась в заходящее солнце, в заходящее сознание. Сквозь сладкий, сахарный дурман ярко прорывались отдельные образы. Будто клубились в облаке дыма, а потом попадали под окуляр микроскопа, настраивались микровинтами резкости и подсвечивались осветительной системой. Становились первостепенными. Огромными.
Она смотрела. Кровавый интерьер тревожил; он был чрезмерно узнаваемым, трагичным. Красный диван окружали красные кресла с высокими спинками. Тени преломлялись, мрачно играли на темной половине двухцветного стола, там, где стояла бутылка шампанского – не ее. Там, где умер свет. Оставалась надежда на вторую половину, на единственно чуждую, вытесненную – белую. Но это был обман зрения. Саша моргнула. Она знала, знала, но забыла, в каких культурах белый цвет тоже был цветом смерти.
Она не понимала. Зачем миловидной девушке нужен ребенок, если можно в баре красиво пить коктейли, получать внимание мужчин и снимать это для соцсетей? Зачем хочется замуж? Зачем спать с одним, если можно с любым, каким захочется? Зачем беременеть, если нельзя будет пить? Зачем все-таки ребенок? Он лишь мешает. Кричит. Кряхтит. Постоянно что-то хочет: есть, пить, спать.
Она размышляла. Могли ли прабабушка, бабушка или мама – хоть кто-то из родственников по женской линии – признаться в нелюбви к ребенку, к тому, что долгие месяцы росло внутри? Или они о любви и не задумывались, не называли – не обзывали, – никак это не определяли. Для них все было априори, раз и навсегда решено, с тех пор как
Так что она, недавно родившая, нелюбящая ребенка Саша, хотела от себя?
– Поедем? – голоса выныривали и доносились до ушей словно из-под земли.
– Куда?
– В отель. Я очень хочу тебя.
И она хотела. Да-да, это было бы очень кстати. Надо только поставить будильник, чтобы успеть вернуться домой.
Молниеносно – так ей показалось – они втроем перенеслись в люкс какого-то отеля. Лежали на кингсайз-кровати, так, что их бедра терлись друг о друга. Пили чистый виски, заедая (заедая?) рыбным, сырным и мясным. Смотрели какое-то шоу на огромном экране.
Футболист поцеловал Сашу в губы.
А его друг вдруг крепко обнял ее сзади.
Тяжело открывать глаза. Она попробовала, но с первого и со второго раза не получилось. Будильник не умолкал – звенел, визжал, теребил Сашины непротрезвевшие нервы. Стоп.
Она не дома. А где?
Саша приподнялась на локтях и несколько секунд вглядывалась в полутьму. Шикарный номер. Тело – мужское, голое – рядом, обнимает, а вот и второе недалеко от нее. Было хорошо.
Где же этот чертов телефон?! Он не умолкал, запутался где-то в складках одеяла, дразнил, издевался.
Надо встать, одеться, незаметно проскользнуть к выходу. Домой. Проверить ребенка. Сколько уже часов? Два или три? Она, конечно, опоздала страшно, но все еще может обойтись.
Наконец нащупала, отключила будильник.
Что?
Семь утра.
Она оделась и одеревеневшими руками вызвала такси, без зазрения совести положила в карман какие-то деньги, просто оставленные на тумбочке. Крупная дрожь помешала с первого раза попасть по кнопке вызова лифта. Зашла в кабину. В зеркале отражалось нечто потасканное, взлохмаченное, дикое, с засосами на шее и у рта.
Наверное, это было слишком.
«Холодно. Надену горнолыжку, и будем долго гулять», – подумалось ей невпопад.
Еще из такси она увидела в двери вредную древнюю бабульку, соседку с нижнего этажа. Саша кинула бумажку водителю и выскочила из машины. Попала под желтый свет у подъезда. Под подслеповатые глаза старушки.
– Мамашка, домой вернулась, а?! – плюнула та на землю.
Времени для перепалки не было. Саша протиснулась между соседкой и дверным проемом и побежала по лестнице.
Сердце замерло.
Его крик был слышен на весь подъезд. Она не успела. Она…
Руки тряслись. Вставляли ключ в замочную скважину. Открывали одну, потом другую дверь. Быстрей, быстрей!
Черт!
Ребенок кричал в кровати, его голова покраснела и, казалось, готова вот-вот лопнуть. Тело застыло в судороге. Памперс протек и по всей простыне проступили желто-коричневатые разводы.
Она предала его.
Она опоздала.
Невозможно! Саша всхлипнула и села на диван. Ее мутило, мир перед глазами расплывался, расплывался, расплывался. Вырвет? Хотелось бы, если станет легче.
Но легче не станет. Пойдет по новому кругу деления клетки и развития новой жизни. Можно было кинуться к унитазу. Сделать это самой. Но она послушно сидела, опасливо задерживая дыхание – лишь бы растущий эмбрион не начал избавляться от недавнего ужина.
