— Хочу иметь собственную машину и каждый день пить по утрам апельсиновый сок.
Я снисходительно улыбнулся — девушке на вид было двадцать два. В начале разговора она сказала: «Вы не боитесь, если я буду говорить откровенно?» — и это прозвучало угрожающе.
— И денег хочу — пятьсот, тысячу в месяц…
Губы у нее были беззащитные, красивые. Слово «деньги», такое ощутимое и материальное, мне показалось, лишало их беззащитности.
— Только уговоримся: без проповедей. Разговор будет на равных. Идет?
— Идет.
— Странно, что я заговорила о деньгах? Что же тут удивительного? Я красива. Мужчины глазами, как рентгеном, мгновенно фотографируют меня. Мне было семнадцать, когда мужчина повел меня в гостиницу… Нет, нет, ничего больше… То ли наказал меня, то ли помиловал.
— Я думаю, помиловал.
— Испугался. Теперь нет мужчин, готовых ради женщины на сумасбродство. Они все просчитывают, как электронно-вычислительная машина. Если ответ ничем не грозит, тогда только… Когда я сидела в кресле у окна, он подумал о своей должности, жене, диссертации, «Не простудись, прохладно уже», — сказал он.
И усмехнулась:
— А тогда я расплакалась.
Невозможно было представить, что она скажет в следующую минуту.
— Как я ненавижу наш город! Хочу бывать в ресторанах, путешествовать. Вкалывать за какие-то сто двадцать пять рублей? Ни за что!
Слова у нее были циничные, а глаза детские.
— Интересно, что делали вы в моем возрасте?
— Работал и получал восемьдесят пять рублей.
— Только не говорите, что были счастливы.
— Яс теплым чувством вспоминаю то время.
— A-а… бабушкины сказки…
— Какой-то частью своей души человек должен жить в сказке. У глагола «хочу» нет предела. Если у тебя есть одна машина, ты можешь захотеть вторую, потом третью. Когда что-нибудь окажется недоступным, ты почувствуешь себя несчастной…
— По вашей логике быть счастливым — значит ничего не хотеть?
(Я вспоминаю первый год работы в затерянном в горах районе. Из деревни в деревню приходилось долго тащиться пешком, недоедать, время-то было трудное. Перед глазами встали люди, встречавшиеся мне. Они жили хуже меня. И мне показалось, девушка обидела их, а не меня.)
— Ну что? Не выносите искренности или нет привычки?
— Прости, но разве искренен только цинизм? А то, что я с любовью вспоминаю те дни, почему ты считаешь неискренностью?
— Я не так проста, как вы думаете. Каждый из моих друзей знает лишь одно мое лицо. А вот другого моего лица никто не знает.
— Ты должна быть довольна этим, и твои друзья тоже…
(Я вспоминаю историю, которую услышал от вдовы Давида Сикейроса в Мехико. У художника гостил один из наших поэтов и попросил Сикейроса написать его портрет. Художник не был настроен работать. Однако гость проявлял настойчивость. В Москве были бы потрясены — его написал сам Сикейрос! В конце концов художник сдался, взял карандаш, бумагу и стал рисовать. Ничего общего, ничего похожего… Но… «Подпишите», — просит поэт, ему важна была только подпись. Сикейрос под рисунком написал: «Здесь лишь одно из тысячи лиц поэта Н., остальные 999 не ищите».)
— Умница этот мексиканец.
— Он же просто убил того человека! Как может быть у поэта тысяча лиц?
— А одно-единственное разве не может быть маской? И разве нет писателей, чьи книги не лицо, а маска?
— Ты кого-нибудь на свете любишь?
— Мать. И немного сестру. Но это уже биология.
— Тебе нравится быть бесстыдной?
— Когда я шла к вам, меня остановил на улице молодой человек, мы поговорили полчаса, и он предложил выйти за него замуж.
— Бывает. Я знаю одну пару, которая поженилась так. И неплохо живут, счастливы.
— Что такое счастье? Вместе едут на море, идут в баню, шагают рядом, но каждый — сам по себе? Детей имеют, да?..
— А по-твоему, что такое счастье — деньги, автомобили, рестораны? Что еще?
— Вам не хочется поцеловать меня?
— Ну и что?
— Хотите, я почитаю вам свои стихи?
Я кивнул.
Стихотворение было о грусти. О чистой, нереальной грусти, неужели его написала эта девушка?
— Это лицо твое или маска?
. — Стоит ли жить ради чего-нибудь?
— Слушая тебя, трудно ответить утвердительно.
— Неизвестно, кто кого должен жалеть…
— Тебе надо полюбить.
— Этот напиток тоже мне знаком: влюблялась и не раз.
— Я сказал полюбить: влюбиться — значит требовать, получать от другого. А любить — значит отдавать. Жаль, это чувство незнакомо тебе.
— Ваши это слова? Или где-то вычитали?
— Может, и так.
— Я устала от слов. У вас можно курить?
— Дыми. Хотя следовало бы гореть.
Она задумчиво посмотрела на меня.
— Вот и вас я потеряла. Так теряю всех. Каждый знает только одно мое лицо. Сейчас все хотят иметь дело с легкими людьми, с тетрадью в одну линейку.
— Не очень весело узнавать все твои лица.
— Вам бы хотелось написать обо мне? Впрочем, для этого-то вы и согласились, наверное, встретиться. Недурной материал, правда? Вы попросту изучаете меня, да? Думаете — вот стопроцентный прототип испорченного поколения.
Я рассмеялся.
В ту минуту она была маленькой обиженной девочкой.
— Может, правду вы сказали — мы дымим, а надо бы гореть. Но я всего лишь сигарета, не костер.
