Арфик сделал несколько шагов назад, ожидая, что очутится в бункере, но этого не произошло. Он вернулся на прежнее место и повторил свою попытку. Снова безрезультатно. И пятая, и десятая попытки ровно ничего не изменили, и тогда наместник сел на землю и завыл от отчаяния.
Дня через четыре в техникуме ко мне подошла Галка:
— Юра, я нашла покупателя на твое золото, вот, держи, — и отдала мне четыре сберкнижки. — Здесь пятьдесят четыре тысячи рублей. Все вклады в разных сберкассах.
— Ты что? — изумился я. — Ты серьезно?
— Конечно. Все книжки на твое имя. По 13 тысяч 500 рублей на каждой.
— Галка, это же незаконно.
— Какой тебе смысл отдавать государству семьдесят пять процентов от этой суммы?
— Но зачем мне столько денег?
— Пригодятся.
— А что я скажу маме?
— Скажи, чтобы она не очень-то распространялась, откуда деньги.
— Послушай, я думал, ты шутишь. Мне не нужны эти деньги!
— Юра, пора расставаться с розовыми очками.
— С какими очками?
— Послушай, прячь книжки и не строй из себя идиота. Мне надо идти.
— Но как же…
— Ты начинаешь мне надоедать. Пока.
Я остался один в суровой задумчивости. Сберкнижки в нагрудном кармане пиджака буквально жгли мне грудь. Что с ними делать, я не знал. Я чувствовал себя и Крезом, и мошенником одновременно. Машину, что ли, купить?..
Дома я чистосердечно все рассказал маме. Однако, когда она подержала в руках сберкнижки, с ней чуть не случился инфаркт. Она то смеялась, то плакала, и я не мог ее оставить, чтобы сходить к Мишке и поделиться новостями еще и с ним. Наконец мать успокоилась и тут же взяла — впрочем, я мягко выражаюсь, — нет, вырвала у меня слово, что я ничего не скажу Мишке, ибо тот непременно поделится новостью с матерью, а там пойдет… Все узнают, и до властей дойдет. Того и гляди, конфискуют.
Но не поделиться с Мишкой я не мог. Хотя подозревал, что вряд ли эту «сделку» он одобрит, что, собственно, и получилось, но лучше по порядку.
Мама принесла с работы размноженные наши чертежи, один комплект оказался лишним, и я решил оставить его себе на память. Остальные отпечатки я, не разделяя на форматы, свернул в рулон, присовокупил к ним оригиналы и отнес Мишке. Он, конечно, обрадовался, но я частично связывал нашу работу со смертью Куба, с тем, что в трудную минуту оставил его одного, и дурмашина теперь вызывала у меня неприязнь. Мишке же за это время пришли в голову еще какие-то идеи, но я отверг их на корню и принялся за самобичевание.
— Юрка, прекрати это, откуда мы знали, что он помрет? И потом, он свою жизнь прожил, хорошо ли, плохо — не нам судить, да и мы не бессмертны, все там будем. Для вечности, куда попал Куб, сто лет не срок, да ты еще попробуй до сотни дожить, так что свидитесь там и встретитесь. Сам подумай, обвинять себя в его смерти — все равно что считать себя причастным к тому, что идет дождь или снег. При чем здесь ты?
— Но я оставил его одного!
— С чего ты взял? С ним была Лариса. Не он же сам тебе звонил. А Лариса ему все равно что жена, так что без близкого человека он не остался. И еще: почему ты решил, что родней тебя у него никого нет?
— Как почему? Золото-то он оставил мне, а не Ларисе Григорьевне!
— Какое золото?
Я понял, что проболтался, но пути для отступления не увидел.
— Понимаешь, он мне оставил золотую табакерку, набитую золотыми монетами.
— Это Куб-то? Откуда у него золото?
— Не знаю, сам удивляюсь. Что с ним теперь делать?
— А много там?
— На пятьдесят четыре тысячи.
— Ого! Ты что, его уже продал?
— Так получилось. В общем, да.
— Что-то ты темнишь, Юрка.
— История действительно загадочная. Сам-то Куб — да ты же видел! — всегда был не богаче церковной мыши. Я разглядел его подарок только дома. Думаю, что это за тяжесть такая. Открыл, а там — золото. Монеты царской чеканки, килограммов на пять все это потянуло. Показал Галке, и она сказала, что знает человека, который это у меня купит. Я не поверил, но позавчера она отдала мне четыре сберкнижки. Так что я теперь буржуй.
— И эта здесь же!
— Что значит «и эта»?
— Погоди! — Мишка взял с подоконника журнал «Работница», полистал. — Ага, вот. Почитай.
В разделе «Ровесница» были напечатаны отрывки писем в редакцию, конкретно Мишка тыкал в письмо некой Галины Звягинцевой из Ставрополя:
«…Я счастлива, что обеспечена всем. Не могу представить себя на месте некоторых моих сокурсниц, у которых родители — простые рабочие, зато „хорошие люди“. Ну какая польза их детям от этого? Некоторые из них даже на море ни разу не были. Замуж, если не получится по любви, я выйду по расчету, чтобы мои дети тоже были обеспечены всем. А такие, как Наташа, завидуют нам, из кожи вон лезут, чтобы стать с нами на одну ступеньку, а когда не получается, начинают кичиться тем, что они просто „хорошие люди“…
Галина Звягинцева,
г. Ставрополь».
— Ты что, хочешь сказать, что это написала наша Галка? Не верю! Да нет, этого не может быть! Ну что ты, Мишка. Мало ли в Ставрополе Галок Звягинцевых? Да вот еще, станет она выхваляться! Нет, не верю. Это какая-то глупая курица, а не наша Галка!
— А почему ты так уверен?
