— Ну, я беру. Если кассеты подпорчены, я тебя найду. Понял?
— Главное, чтобы ты понял. Все в ажуре. Встретимся завтра?
— Да, в семь… Постой, а образец?
— Вот, держи… Приятного просмотра!
Граф Томо слушал и не верил своим ушам: он был невольным свидетелем разговора двух подпольных дельцов, мерзких торговцев телесериалами, сериоманов, отбросов общества, больных людей, подверженных «экранной зависимости»… Увлекшись, он даже не заметил, что в тахрабус вошли еще двое в голубых плащах. В нос Томо уткнулось дуло пистолета.
— Сходишь на следующей, — сообщили ему. — Полиция, отдел по борьбе с сериалами!
Его и тех двоих втолкнули в длинную машину. Граф Томо проводил тоскливым взглядом освещенный изнутри желтым светом тахрабус, отъезжающий без пассажиров, и почувствовал, что кисти его рук скованы наручниками.
Наткнувшись ботинком на рюкзак, лежащий в ногах, Томо понял, что это и есть те самые видеокассеты с сериалами; торговцы слева и справа от него, тоже скованные, молчали, обреченно глядя перед собой. Их повезли в участок. В машине сильно воняло жженой резиной, плесенью и каким-то приторным одеколоном.
В участке графу Томо впервые в жизни дали пощечину. Толстый спокойный полицейский — без всякого выражения на своей обширной морде — вмазал мягкой ладонью по щеке Томо, как только задержанного ввели в его кабинет.
«Как печать поставил на протоколе» — подумал Томо, лежа на полу и держась за лицо руками.
Потом он узнал, что проходит по делу как свидетель.
Выйдя на свободу, граф Томо еще долгое время обходил стороной участок и старался всячески избегать обладателей голубых плащей, попадавшихся на улицах.
Из ТИБО его на всякий случай исключили. Граф Томо взял свои вещи из общежития, нашел работу и снял комнату на окраине.
«Не-е-екуда деваться
Нам достались
только сны-ы-ы
и разговоры…»
Розовый айсберг арбуза блестяще высился за стеклом витрины. На его вершине, сложенной из пирамидальных кусков мякоти, спала оса, незаметная среди плоских темных косточек. Граф Томо с горечью глядел на табличку, вывешенную за запертыми дверями. На табличке, сделанной из оберточной бумаги, значилось:
Известно, что означают подобные заявления. Никакой переоценки ценностей, разумеется, не происходило. Просто ни графу Томо, ни остальным работникам магазина в ближайшие месяцы работы здесь не дадут, платить тем более не станут, и чем раньше они задумаются о своем трудоустройстве, тем лучше.
Излить душу ох как хотелось. А кому? Граф Томо решил прибегнуть к следующему: пройти на улицу Ховенбета, в дом номер двадцать два, к дону Салеволу, и поплакаться ему, как лучшему другу.
Дон Салевол работал на одну фирму, экспортирующую в Тахраб цыплят. Он сидел за рулем автофургона и перевозил этот нежный груз. Для шофера-дальнобойщика дон Салевол был слишком чувствительным.
— Хоть бы он не был в рейсе, — взмолился граф Томо, поднимаясь по лестнице и представляя себе, какое у дона Салевола иконописное лицо — длинное, сужающееся книзу, как рюмка, с тонким длинным носом, пронзительно спокойными и устало темнеющими глазками. Волосы окружали лицо дона Салевола черным продолговатым нимбом. Стесняясь своего роста и худобы, дон Салевол сутулился, поэтому нос его казался длиннее и крючковатее, чем в действительности.
Открыв Томо дверь, дон Салевол беззвучно прошел в комнату, упал в кресло и воззрился. Граф Томо был слегка удивлен. Он пробрался к дивану. Когда дон Салевол воззрялся, следовало ждать монолога. Граф Томо вздохнул и приготовился быть жилеткой.
Несколько секунд молчания — и пошло поехало. Для начала дон Салевол прочитал стихи древнего поэта — оду «Лохань», которую великий Акян Реван создавал, мучаясь от синдрома абстиненции в захолустной грязелечебнице:
