Именно с ним Дитрих столкнулся взглядом перед тем, как к нему пришло видение смерти. Именно его гибель он не смог разглядеть.
Что ж, если выбирать между жизнью какого-то стороннего человека или собственного ребенка, Дитрих бы не колеблясь всякий раз выбирал свое дитя.
В молчании они вышли на улицу и направились прямиком к автомобилю. Быстрым шагом, не оборачиваясь. Внутри Дитриха закипал гнев. Гнев – это хорошо. Там, где есть гнев, нет места животному страху, что поселился в нем, стоило увидеть раненую Таю и почувствовать гибель их ребенка.
Если окажется, что Платон знал, что с этим цирком что-то не так… если он решил пожертвовать братом, отправив его сюда…
Дитрих выругался сквозь зубы.
Помощник Дита, Алексей, удивленно оглянулся, когда они с Таей сели на задние сиденья.
– Так скоро? – спросил он.
– Я не знаю, что это за место, но отсюда лучше убраться побыстрее, – вздохнул Дит.
– Понял, – кивнул Алексей и надавил на педаль газа.
Иномарка бесшумно сорвалась с места и вскоре покинула площадь. Безумный цирк остался за поворотом, но в ушах все еще гремела веселая музыка, предвещающая только смерть.
Посвежевший, выспавшийся и сытый Платон смотрелся очень уместно в этом особняке. Я даже представила его одетым в какой-нибудь шелковый халат – ему бы пошло. Он бы стоял на балконе, как истинный аристократ, с фарфоровой чашечкой кофе в руках. Взирал бы вдаль туманным взором.
Образ получился почти исторический.
Впрочем, даже без халата, в футболке и домашних штанах, Платон выглядел как с обложки журнала мужской моды. Есть такие люди – и, видимо, орки, – которым идут любые вещи, даже самые обычные.
Он определенно мне нравился. Внешне.
Я не знала, как начать разговор. Платон не торопил, но было очевидно – он ждет. Давно вечерело. На город опустилась тьма. Платон проспал два полноценных дня, и все это время я провела в сомнениях: выдать всю правду или порционно? О чем сказать, а что оставить при себе? Можно ли довериться ему или лучше ограничиться общими сведениями?
Пусть еще вчерашним утром мне казалось правильным быть честной с этим орком, но к сегодняшнему вечеру запал энтузиазма пропал. Все-таки, когда ты долгое время никому не открываешься, нельзя так сразу взять и вывалить всю подноготную перед первым встречным.
Даже если вы с ним уже устраиваете «БДСМ-сеансы» в его особняке.
– Пройдемся? – спросил Платон после ужина. – Покажу тебе сад.
Мы оба понимали, что сад мне даром не сдался. Но сидеть вот так, лицом к лицу, в пустой столовой – гораздо хуже. Чувствуешь себя как на допросе.
А вот на улице распогодилось, внутренний двор освещали десятки фонарей. Обстановка была располагающая для общения. И я мысленно поблагодарила Платона за понимание. Мог бы и наплевать на мои чувства: обещала – так говори.
Хорошо, что он не такой.
Мы пошли по вымощенной камнем дорожке. Я накинула поверх куртки плед и сейчас ощущала себя каким-то монархом, который бродит по владениям, а за его спиной развевается мантия. Правда, «владения» составляли лишь поникшие кустарники, облетевшие деревья и увядшая живая изгородь. В это время года глупо ожидать чего-то другого.
– А кто ухаживает за садом? – спросила я, глянув на понурую яблоню.
Кажется, Платон говорил что-то про магию, но одно дело, когда с помощью бытовых чар стирается пыль в доме или моется посуда. Сад выглядел слишком опрятно. Кусты спрятаны под холщовыми тряпками, деревья фигурно подстрижены, листья сметены в аккуратные кучки. Заклинания на такой уют не способны. А я не думаю, что по утрам Платон берет в руки грабли.
– Мама несколько раз в сезон приезжает сама. Раньше – приезжала, – поправился Платон. – Остальное поддерживают садовые чары.
– Почему твои родители уехали из этого места?
– А ты сама бы хотела жить здесь? – Платон махнул рукой в сторону громадного мрачного дома.
Красивый, слов нет, чтобы описать. Но слишком уж неживой. Как покинутый всеми музей. Нет, я бы не хотела жить среди древних портретов, мраморных ваз и всего этого помпезного великолепия, которое навевает тоску. Ладно недельку походить «монархом», две… три…
Всю жизнь?
Увольте.
Разве что комнату с роялем я бы оставила, да и то – рояль можно поставить в любом другом месте, где хорошая акустика и устойчивый пол.
– Ну, ты же почему-то живешь, – ляпнула я не подумав.
– Я живу вынужденно, потому что в этом месте проще всего нарушать запреты, – хмыкнул Платон, особо не таясь. – Это фамильный особняк по отцовской линии. А все родичи отца были немного помешаны на темных ритуалах и величии. Будь моя воля, я бы предпочел что-то менее претенциозное.
– Тебе нужно провести здесь какое-то время, да? – Я вспомнила записку в контейнере.
– Всего год. По решению арбитров. Если я докажу, что за год не причиню вреда ни себе, ни окружающим, то меня выпустят.
М-да. Платон погорел на обоих пунктах. Вред себе он причиняет постоянно своими жуткими манипуляциями с электричеством. Что касается «окружающих» – считать ли ими тех головорезов, которых он прибил в первую встречу со мной?
