– Они выжили, мальчик мой. Мы отнесли их туда, где взяли, и отпустили, но они упорно ходили за Виолетой по пятам, будто за родной матерью. Поняв, что лисята так и будут возвращаться в деревню, она однажды взяла камень и притворилась, будто хочет бросить в них; они испугались и убежали. Обратно мы вернулись молча. Только когда показалась деревня, Виолета сказала: «Лучше пусть они злятся на меня, но остаются свободными в горах, чем начнут таскать наших куриц, и их убьют». Но лисята недолго злились. Они и позже часто приходили к деревне, садились чуть поодаль, чтобы повидать Виолету. А когда ее увезли в клинику, я видела, как лисята, точнее, уже взрослые лисицы, болтаются вокруг деревни. Они искали Виолету. Во второй раз они потеряли мать…
Не все истории были грустными; большинство – даже смешными, и все же каждая таила в себе горечь. Горечь потери Виолеты. Николас чувствовал: мать винит себя в том, что не смогла помочь Виолете, не спасла ее от заключения в клинике. Николас делал вид, что спит, а сам слушал, как мать тихонько оплакивает свою судьбу.
– Она бы мне помогла. Она бы нашла способ. Прости меня, Виолета.
Одного не мог понять Николас – почему вообще Виолету взяли и увезли в клинику. Казалось, мать скрывает какую-то тайну, не хочет о ней говорить. Когда он спрашивал об этом в детстве, она отвечала «Вырастешь – узнаешь», а когда вырос, мать делала вид, будто не понимает, о чем он, и утверждала, что никто не знает, а во всем виноваты нелюдимый отец и братья с сестрами, сухие и бессердечные.
Однако в глубине души Николас всегда подозревал, что есть еще одна история, которую мать решила навечно оставить во тьме своей памяти. Не о той ли истории она думала сейчас, погрузившись окончательно в свой беспросветный, бессолнечный мир; не потому ли все звала и звала Виолету? «Виолета, смотри, не упади! Виолета, они идут!»
Кажется, никого другого не было в мамином мире, только свою подругу она звала. А потом начинались сдавленные рыдания, слезы и бесконечные «Прости меня, я не знала, я испугалась, прости, что меня не было там, когда ты упала».
Всем сердцем жалел Николас мать. Не раз и не два он составлял ей компанию по вечерам, сидя рядом в потемках. Он предпочитал не видеть ее взгляда – оцепенелого, потухшего. Так и сейчас Николас вошел на цыпочках, чтобы не потревожить маминого сна. Он слушал ее дыхание и вой южного ветра, тосковавшего по морю и страстно желавшего с ним воссоединиться. А море то нежно шуршало волнами, то с грохотом билось о берег. Он испугался, что мать проснется и снова начнет плакать, но, приблизившись, увидел, что она спокойно спит. Ресницы ее были сомкнуты черным занавесом над темными кругами, уже много лет как появившимися под глазами.
– Мама, почему у тебя такие темные круги под глазами? – спрашивал иногда он, когда был маленький.
– Это, сыночек мой, морской берег, а глаза – само море. Кажется, к моему берегу приплыло множество кораблей, спускаются с них толпами пассажиры, все мечутся туда-сюда, и ботинки их оставляют на песке следы. Разве это плохо? Плохо тем, кого никто никогда не посещает.
– А что в этом плохого? – задумывался Николас, но мать никогда не давала ему загрустить. Она смеялась и тянула его за нос, чтобы слегка подразнить.
– Что за маленький носик у тебя, Никола. Тебе нужно научиться немножко привирать, чтобы он у тебя хоть чуть-чуть стал подлиннее. Пойдем приготовим блинов и будем есть их, обмакивая в мед.
Именно блинами всегда завершались их беседы. Каждый раз, когда разговор становился слишком уж серьезным или что-то огорчало Николаса, мама предлагала ему блинов с медом – единственное стоящее средство.
Ее веки дрогнули. Занавес подняли, и раздалось все то же судорожное рыдание: «Прости, что меня не было там, когда ты упала». А затем полились слезы. Николас бросился к матери и обнял ее, чтобы успокоить.
– Никола, не позволяй им забрать ее. Она ни в чем не виновата. Это я, я одна виновата, что не рассказала всю правду.
Звук ее голоса перевернул все в душе Николаса. Правда, он не слышал, что ему говорят; одно свое имя слышал, имя, которое не срывалось с губ матери почти целый год.
– Вот увидишь, мама, все теперь будет хорошо. Виолета вернулась. Ты поправишься и сама ей все расскажешь! – сказал он ей.
Ответа не было. Николас посмотрел на мать и натолкнулся все на тот же взгляд – прозрачный, зачарованный, невидящий.
– Давай, мама, вставай. Мы это отпразднуем. Я угощу тебя блинами. Если уж ты один раз вспомнила мое имя, может, оно вернется к тебе навсегда.
Мать подала Николасу руку, и он отвел ее в кухню, укутал в шаль, а затем открыл духовку. Достал блины – они уже остыли, но нестрашно. Николас взял кувшинчик с медом и щедро полил стопку блинов, потом отрезал кусочек вилкой и поднес к губам матери. Они так и остались сомкнутыми. Николас вспомнил, как сам сжимал губы, не давая накормить себе ненавистным горохом или фасолью. Как тогда поступала мама? Он решил заговорить с ней ее же словами, рассказать ей ту же историю, которую она рассказывала ему, притворяясь, что не замечает сомкнутых губ.
