И мать рассказывала истории, которые Николас слышал уже тысячи раз и предпочитал всем сказкам мира. Виолета, мамина подруга детства, сама была сказочной героиней его детства. Историями про Виолету мать потчевала Николаса, когда он, совсем маленький, плохо ел; ими же убаюкивала его по ночам. Другие ему не нравились. Для него Виолета была самой сильной, свободной и благородной, лучше Амазонки, Робина Гуда и всех прочих. Он не разбирался, какие мамины истории действительно случились во времена ее детства, а какие она вынуждена была сочинить, чтобы утолить жажду сына. Но все их Николас знал наизусть, и, если иной раз мать забывала что-то и рассказывала историю не так, он ее поправлял, напоминая те или иные детали.
И вот Виолета вернулась – столь загадочная и в то же время столь знакомая. Когда Николасу рассказали о ее появлении, он разволновался так, будто спустя годы обрел давно утраченного родственника. Он хотел было пойти к ней пообщаться, но не решился. Однако все думал и думал о ней и очень беспокоился. Раз в неделю он приходил к ее дому и тайком оставлял корзину со всем необходимым у двери, но знакомство отложил до лучших времен. В глубине души он надеялся, что мать скоро поправится и они вместе пойдут повидать ее старинную подругу.
За много лет Николас ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то из деревенских говорил о Виолете. Он даже думал, что, может, она уже и умерла. Только его мать, кира-Василия, вспоминала Виолету: иногда рассказывала сказки о ней, а иногда, отправляясь в церковь, просила поставить за нее свечку.
– Раз уж я не знаю, где она сейчас, и не могу послать ей весточку, так зажгу свечку, чтобы хоть так передать ей мои добрые пожелания, – говаривала она.
Николасу было грустно, что он никогда не знал такой дружбы, какая связывала когда-то Виолету и его мать. Он думал о том, что и своей подрастающей дочери будет рассказывать вместо сказок захватывающие истории про полное приключений детство ее бабушки и госпожи Виолеты.
– Расскажи мне, мама, ту историю, где вы полезли на скалу в Апатитос, чтобы поймать лисичку.
– Ах, мальчик мой, она, бедняжка, была совсем больна и хотела отвести нас к своим лисятам, чтобы мы о них позаботились. Что тут сейчас вспоминать?
– Нет, мама, не так. Расскажи с самого начала, как это было, все-все расскажи.
И мама Николаса подбирала нити воспоминаний и рассказывала историю с самого начала. У нее выходила настоящая сказка, только «жили-были в некотором царстве, в некотором государстве» не хватало. В конце – всегда при живом участии Виолеты – клубок разматывался, и загадка разрешалась.
– Мне, мальчик мой, было страшно. «Да куда мы пойдем, ты совсем уже с ума сошла, – говорила я ей. – В пустошах будем лису выслеживать? А если эта плутовка заведет нас туда, откуда не выйти? Пойдем отсюда, мы потеряемся в темноте, и волки нас загрызут». А Виолета знай твердит свое: «Ты бы видела ее глаза, Василия! Если бы ты посмотрела в них, то все бы там прочла». «Ну, раз уж ты видела ее глаза, что же там читалось?» «Виолета, возьми свою подружку Василию, приди с ней и спаси моих лисят до того, как начнется буря». Она всегда из меня веревки вила, всегда добивалась своего. Я потащилась за ней, но сама себе поклялась, что это – последний раз, больше я на ее уговоры не поддамся. Однако, когда мы вернулись из пустошей с расцарапанными ногами, зато с лисятами на руках, я была горда своей подружкой; знала, что, сколько бы раз она меня ни попросила куда-то пойти, я пойду: есть в ней что-то такое, чего ни в ком больше нет. Словно с ней говорят все живые существа этого мира, словно она понимает их язык.
– И где вы их спрятали, мама, тех спасенных лисят? – спросил Николас. Он никогда не мог уснуть, не дослушав историю до конца, пусть и знал ее наизусть.
– О, мы устроили их в старой заброшенной конюшне на окраине деревни. Каждый день ходили кормить их, пока их мать боролась с судьбой. Ее сильно ранили, но она не хотела оставлять своих беззащитных крошек. Однажды мы пришли, а она уже окоченела. Лисята чуяли ее запах, пытались ее вылизывать, да только жизнь уже покинула ее. Мы отнесли ту лисицу к Одинокому Дереву и похоронили под ним, как положено, а затем вернулись в конюшню. В тот день Виолета не пошла к своим, хотя и понимала, что потом получит взбучку, какой прежде не видывала. «Я не оставлю лисят одних. Ты не знаешь, что это такое – потерять мать», – сказала она мне тогда. Она провела с ними два дня и две ночи, не отходя ни на секунду, а когда вернулась домой, отец избил ее – так, что вся ее кожа почернела от синяков. Непреклонным он был, жестким, ни с кем в деревне не водил дружбы. Злобой лютой, говорили многие, свел в могилу собственную жену. Слушала я это и дрожала за свою Виолету, но она все терпела молча, ни слова мне не сказала о том, что ей приходилось выносить.
– А лисята, мама, с ними что?
