– Всегда можно что-то сделать. Как я теперь думаю, можно было приготовить что-то сладкое и пойти проведать девочку, посмотреть, как там она, когда дни шли за днями, а о ней никто и слыхом не слыхивал. Но я тогда думала только о своем ребенке. У меня была моя Теофано, смотрела я, как она расцветает, и казалось, что я касаюсь рукой небес. Я испугалась. Ничем не хотела запятнать свою радость. Поступала, как мне удобно. И, когда однажды я услышала, как маленькая Виолета пытается залезть в мое окно, меня охватил ужас. Не открыла окно, не отдернула штору, – из страха, что она попросит о помощи, что расскажет о своих страданиях, и я потом не смогу спать по ночам. Не хотела, чтобы чужие печали омрачали мое счастье. Я одна растила дочь. Две одиноких души мы были с Виолетой. Только я струсила, что у меня попросят помощи, а эта несчастная девочка никогда и никого ни о чем не просила. И никогда не жаловалась. А я, бессердечная, так и не спросила ее ни о чем.
Симос отвлекся, вычерчивая вилкой линии в рисе на своей тарелке. Ему представилось, как маленькая Виолета встает на носки, чтобы заглянуть в окно. А потом он подумал об уже состарившейся Виолете, о том, как она вчера ночью разволновалась у дома Николаса из-за плача младенца.
Маленькая бабушка продолжала говорить, и Симос, вынырнув из мыслей, снова ее услышал:
– Всегда можно что-то сделать.
Об этом и думал Симос, выходя из дома в полдень. «Что-то я должен сделать, но что?» Он вспомнил бабушку, спрятавшуюся за шторой, и почувствовал укол в сердце: как будто стало немного стыдно за нее.
Проходя через площадь, он увидел пустые ворота – на самом деле просто два ящика, но Симос знал, что это ворота. Как же ему не хватало футбола. Может, он и не вышел ростом, но в игре в мяч его не мог превзойти даже Маркос. Тот обыгрывал его в шарики, в сражениях и в метании чего-либо, но здесь Симос был лучшим. Он остановился в нескольких шагах от ворот и сделал вид, что подает.
– Гол! – крикнул Симос сам себе, а затем с наслаждением продолжил игру.
Он делал вид, что обводит, финтит, чеканит мяч, но тут – о-о-о-о-о, угловой. Будь в тот час кто-нибудь на площади, наверняка принял бы его за умалишенного: мальчик в гордом одиночестве носится по полю без мяча, подает, падает, обливается потом, снова встает, делает ложные пасы, обводит и радуется победе…
К перерыву между таймами Симос выдохся. Со всей силы ударил он по пустой пластиковой бутылке, и та пролетела над ящиками.
– Чистый аут, – послышался голос за спиной.
Симос повернулся и увидел Николаса.
– У тебя сильная подача, – продолжил тот, улыбаясь. – Во всяком случае, без мяча. Можем сыграть с тобой как-нибудь, что скажешь? Раньше я твердил, что никогда не перестану играть в футбол, но, взрослея, о многом забываешь. Тебе ни на что не хватает времени, и первым ты отсекаешь то, что приносит тебе радость. Как будто нам стыдно смеяться. Столько хлопот, до футбола ли тут? Хотя если бы мы начали думать по-другому, позволили себе поиграть и хоть как-то развеяться, то, может, и решение бы нашли.
Николас засмеялся, глядя на задумавшегося Симоса, а потом наклонился и потрепал его по волосам.
– Я ухожу. И, знаешь, если пойдешь к своей подруге Виолете, скажи ей, что к ней заглянет при случае сын Василии: хочет ее повидать. И что, если она сама захочет зайти к нам в гости, так мы ее ждем. Пусть только приходит днем и через дверь.
Эти слова подняли целую бурю в душе Симоса. Николас сказал это случайно или то была угроза? Значит, он знал, что Виолета вечером приходила к ним под окна?
Погруженный в размышления, Симос бросился к дому Деспины, чтобы найти Ундину. Кира-Деспина была на кухне, одна: высыпав на стол чечевицу, перебирала ее. Увидев Симоса, она предложила ему присесть рядом и объяснила, что Ундины нет. Ее позвали другие девочки – набрать цветов, чтобы украсить вечером Плащаницу.
– Садись, мальчик мой, рядышком. Помоги мне перебрать чечевицу. Я ее приготовлю заранее – сегодня. Без масла. Завтра разжигать огонь не годится. Садись-садись, я хочу тебе что-то рассказать по секрету. Ундина мне как дочь, ты знаешь. Она выучила уже столько всего! Позавчера притащила мне пакет с травами. Да и все их названия, плутовка, знала: цикорий, эндивий, что хочешь. Кто бы мне только рассказал о таком еще несколько лет назад! Я ведь и вправду вижу в ней дочь и люблю ее так, как меня никогда не любила мать. Будь счастлив, Симос. Я всегда знала, что ты хороший мальчик. Особенный. Будь счастлив. Тысячи тебе самых лучших пожеланий. Из того, что мне кое-как объясняет Ундина, я поняла, что вы вместе ходите к Виолете. То, что говорят в деревне, будто она забрала подношения из нашей церкви, это правда?
– Она их не брала, госпожа Деспина.
