– Это хорошо, это хорошо, я-то тебе верю, а говорю лишь то, что твердят другие. Мне это вранье и священник наплел сегодня утром, на исповеди. Но я-то о другом хотела тебя спросить. Я и не знала, что Виолета снова у нас в деревне. А теперь со всеми этими историями, которые гуляют сейчас всюду, услышала ее имя и распереживалась. Потому что моя мать… – Деспина повернулась в ту сторону, где висела лампада, и перекрестилась, – прости, Господи, ей ее грехи, так вот моя мать незадолго до смерти что-то сказала о Виолете. Я прежде думала, что и она тоже – кто-то, кто пришел из другого мира встретить ее. До того ведь она всё покойников звала – свою мать, отца, мужа, сестер. Но больше всех прочих Виолету пыталась докликаться. Странные вещи она говорила. Я до сих пор их помню. Ночи напролет я слушала, как она воет: «Ох, горе мне, горе! Снова пришла?.. Пожри меня тогда! Чего ты ждешь? Сожри меня и избавь от мучений». А потом просила у этой Виолеты прощения. «Ах, бедняжка, ты помутила мне разум, – все кричала она, – и лекарство твое я превратила в нож острый, и пронзила им Виолету, только чтобы не видеть глаза ее, что так любили жизнь. Потому что она спасла девчонку, а я же хотела, чтобы мы умерли, чтобы не выжила ни одна из нас. Ох, горе мне, горе! Снова пришла?.. Пожри меня тогда! Чего ты ждешь? Сожри меня и избавь от мучений».
Симос содрогался от ужаса, слушая Деспину. Она вся побелела; слезы побежали по ее лицу. Она все кричала и кричала: «Ох, горе мне, горе! Снова пришла?.. Пожри меня тогда! Чего ты ждешь?». Симос запутался и окончательно перестал понимать, говорит ли кира-Деспина о себе или же повторяет слова матери. Он встал и подал ей воды. Взял ее за руку. Встряхнул. Только тогда Деспина пришла в себя.
– Прости меня, мальчик мой, я забылась. Беги поищи Ундину. Лампадка погасла. Беги. Прости, что я тебя испугала. Не знаю, что на меня нашло. Я ведь и на исповедь сегодня утром ходила, и вот…
– Давайте я все же помогу вам, госпожа Деспина, перебрать чечевицу? Мы и с мамой так иногда делаем.
– Нет, Симос, беги. Не буду я делать чечевицу. Не стану разжигать огонь до самой Великой субботы. Пойду на кладбище. Зажгу у нее на могиле лампадку.
Дикарем звала Маркоса мама. Блестящие черные завитки топорщились на его голове. «Разрешение есть?» – спрашивал он и протестующе поднимал руки всякий раз, когда она – Маркос тогда еще был маленьким – пыталась причесать его. Теперь мать наконец смирилась и перестала оставлять ему щетки рядом с ванной. Маркос и не помнил, когда последний раз ей удалось его причесать. Сейчас он уже обогнал ее в росте, и даже речи больше не заходило о гребенках и прическах.
Он помыл голову, встряхнулся, сгоняя лишнюю воду, а потом собрался на улицу.
– Маркос, куда ты? – послышался из кухни голос матери.
– Да прогуляться, – ответил он неохотно.
– Будь осторожен, мальчик мой. Не заблудись. Не связывайся ни с кем. Ты с малых лет как был дикарем, так и остался.
– Ну, хватит уже, мама, с этим твоим дикарем.
– Так ты, сыночек, с первых дней только о драках и мечтаешь. И в животе у меня все кулаками размахивал. И чего мне только стоило дать тебе жизнь. В гневе ты хватал мою грудь, чтобы молоко пить. Мне каждый раз кормить тебя было страшно. И чем старше ты становился, тем больше воевал – с курицами, козами, собаками и кошками. Смягчись хоть немного. Я же тебя знаю, одна только я тебя и знаю. Ты хороший мальчик. Не набрасывайся ты на всех. И что ты завелся с этими подношениями? Дай взрослым разобраться, что к чему. Не надо распинать эту женщину, не зная правды.
– Во-первых, дорогая мама, священник сказал все ясно и четко. А во-вторых, у меня и свои глаза есть. И я тебе так скажу, лучше мы от нее избавимся и побыстрее.
– Да куда же она пойдет, мальчик мой, эта несчастная? Оставь все взрослым – пусть они ей скажут как положено, чтобы она вернула то, что взяла и что ей не принадлежит, а там посмотрим.
– А если она колдунья, так мы и это ей спустим? Как будто мало мне было басен про духов и прочие мерзости, которыми ты меня пичкала, сколько я себя помню! Я в итоге уже и собственной тени бояться начал по ночам.
– Лучше бояться. К тому же во все, о чем я тебе рассказывала, я и сама верила, – громко произнесла мать, а потом прошептала про себя: «И по-прежнему верю».
Последнее Георгия почти выдохнула – не хотелось, чтобы Маркос услышал и снова начал ее высмеивать. Пришло его время указывать ей на место. Она и на мгновение не отлучалась из деревни – с тех пор, как появилась на свет. И ее мать тоже. Где родился, там и пригодился. Георгия любила это место со всеми его достоинствами и недостатками. Все у нее шло прекрасно, только вот она с детства хотела много детей, о двенадцати мечтала, когда была совсем юной и глупой, но жизнь дала ей лишь одного. И ладно, главное, был бы он здоров и счастлив.
