На похороны свекра я накрасилась слишком сильно. Мне это неприятно – комплекс верхушки среднего класса. Ты можешь делать сколько угодно пластических операций, покупать дорогую одежду, прически, мебель, недвижимость, машины, чудодейственные кремы и сыворотки – но яркий макияж все равно считается дурным тоном. Можно истерически худеть, носить дутые жилеты и кепки – неприличными считаются лишь некоторые признаки тщеславия, в то время как другие спокойно принимаются обществом. Мое лицо по-прежнему выглядит потерянным. Чтобы пережить эти похороны, мне нужна маска. Правда, смотрится она, конечно, странновато. Нарисованные брови, подводка вместо ресниц. Алая помада, румяна. Сэндвич с креветками и шоколадный торт. Сахар питает раковые клетки. Набор веса – побочное действие «Тамоксифена». «Вы работаете над новой книгой?» «Нет, не то чтобы…» Члены ее книжного клуба прочитали трилогию, но мои книги ни на кого из них не произвели впечатления. Мне об этом рассказала то ли свекровь, то ли сама эта родственница. Представляете, меня с детства учили быть вежливой – в ваше аристократическое воспитание вежливость не входит? Другие родственники, напротив, искренне интересуются, зовут в гости. Если бы все было как обычно, мы бы обязательно их навестили, но все совсем не как обычно. Матс обессилен и подавлен. Выбит из колеи. Это понятно. У него только что умер папа. После тяжелой продолжительной болезни. А есть еще моя болезнь и лечение. И Молиден. Меня ничто сейчас не утомляет так сильно, как социальные мероприятия. После них я чувствую колоссальную внутреннюю пустоту. Да, я довольно быстро начала замечать – что ни делай, это опустошает меня изнутри, если требует проявления социальных навыков. А многие, похоже, думают, что я как раз и существую для выслушивания всяческих рассказов о болезнях, смерти и душевных кризисах, вот именно в моем нынешнем положении, поскольку я все равно… Как там они рассуждают? «Раз она осенью прошла химиотерапию, ее наверняка взбодрят истории о тех, кому… еще хуже? Кто в той же лодке? Соседка, коллега, родственница…»
Нет, людей мне не выдержать. Только своих, и то с перерывами, чтобы восстановиться. Пополнить ресурс. Какое счастье, что есть свои люди.
При этом я продолжаю даже не бежать – нестись. Внутри себя, конечно. Давай, борись! Вперед! В феврале и марте… покачиваюсь на волнах радости – волосяные луковицы вернулись. Мне больше не надо прочищать катетер, химиотерапия позади. Непрерывно сморкаюсь в застиранный платок свекра, соединяюсь со своими стариками: с бабушками, с папой, со свекром. Наши глаза мокры, но я не плачу. Я подавляю слезы, иначе они загонят меня под одеяло, где я смогу спокойно полежать под легкий джаз. Увы, тогда окаменеют суставы, я начну набирать по килограмму в день, хотя буду есть меньше обычного, а жир провоцирует выработку эстрогенов… Так что надо быть осторожней: не располней, вставай, двигайся, восстанавливай здоровье, наращивай силу.
* * *Направляясь от машины к церкви, я вижу, как идет свекор. В зеленой теплой жилетке, в кепке, ноги слегка расставлены.
Вот так же и папа шагал вдоль дороги в Молидене за день до своих похорон.
Естественно, оба раза, подойдя ближе, я замечаю, что это совсем другой человек. Папу я видела таким странным образом не один раз. Там, где пролегает маршрут моих ежедневных прогулок, живет один мужчина – когда он едет навстречу на машине, я вижу своего отца. И в этом большое утешение – они все же остаются, пусть и в несколько измененных образах. Напоминают о себе, деликатно и даже не пугающе.
* * *Нам дали с собой две коробки с шоколадным тортом. То, что осталось с поминок. Матс с девочками отправились к свекрови, как и его сестра с мужем и сыном, но сначала Матс отвез меня в аэропорт. Я сразу узнала компанию коллег-писателей в очереди на регистрацию, но они равнодушно посмотрели на меня и не поздоровались, так что я поспешила отвести взгляд. Просто не было сил что-то объяснять и выслушивать все эти «о, я вас не узнал!».
