История его визитов в Россию была такова: первый раз он приехал, чтобы встретиться с девушкой, с которой до этого переписывался, но их встреча, как и, ранее, переписка, скорее походила на романтический монолог, который Ларри вел сам с собою. Второй раз он прибыл, чтобы встретиться с нею же, но она оказалась замужем за счастливым русским соперником, и после наших общих страданий и уговоров он познакомился с другой женщиной. В третий и в четвертый разы он приехал уже более из-за бизнеса, который собирался начать в России. В пятый раз он приехал — теперь мне уже трудно сказать зачем, я знаю только, что сейчас я снова слышу по телефону его печальное «Hello».
Если отвлечься от хронологии, то с первого своего визита он полюбил Россию. Уезжая первый раз, показывая на ржавеющие под снегом старые «Запорожцы», на нищих бабушек, торгующих у метро, на грязь и разруху новостроек, мимо которых мы ехали в аэропорт, он на ломаном русском говорил: «Я это все люблю!» с таким выражением, будто обрел здесь что-то бесценное. Мы же в тот день потеряли двести долларов, разворачиваясь после проводов на стоянке в аэропорту, задев и помяв проезжающие сзади «Жигули», которых не заметили в суматохе от переполняющих нас эмоций.
Иметь иностранного друга в России считается хорошо — иностранец из преуспевающей страны (Америки, в особенности), согласно общественному мнению, должен иметь обширные возможности и всячески помогать своим русским друзьям. У Ларри не было никаких возможностей, поначалу нашу дружбу озаряла лишь эйфория необычности: нам было так интересно сидеть с ним на нашей кухне и разговаривать, воображая, как далеко друг от друга мы родились, и как по-разному жили, а вот, надо же, сидим теперь рядом и вспоминаем, кто что в какое время делал и как думал, и насколько различны эти воспоминания.
Но романтика скоро кончается, а в реальной жизни каждый русский, принимающий западного гостя у себя дома, знает, сколько мужества, выносливости и терпения требуется в России обоим. Второй раз Ларри приехал в Питер летом, в июле, в жару, когда асфальт был готов расплавиться, и все, кто мог, спасались от жары на дачах. Мы по-свойски поселили его у моей мамы, которая тоже была на даче, в ее маленькой, запущенной, удаленной от центра, раскаленной от солнца, с грохочущими под окном грузовиками квартире, не успевающей остыть за короткую и жаркую белую ночь.
Багаж у Ларри потерялся в аэропорту, автоматической стиральной машины у моей мамы не было, кондиционера — тоже, чтобы добраться до центра, надо было ждать полчаса под палящим солнцем автобус, а потом давиться в нем еще полчаса до метро. Кроме того, девушка, к которой он приехал, оказалась замужем. Скоро Ларри понял, что жизнь в Петербурге, летом, в жару, без привычных в Америке удобств, без душевного комфорта может быть не только неприятна, но и невыносима. Однажды мы встретились с ним в городе, и он сказал, что больше не может это выдерживать, что поменяет билет и улетит в Америку раньше срока, и в полном молчании и душевном расстройстве мы прошли с ним по жаре через весь Невский, разыскивая офис нужной авиакомпании, но поменять билет не удалось. И тогда я нашла ему квартиру в центре и со стиральной машиной, но едва Ларри туда переехал, там отключили горячую воду, и, прочувствовав сполна под холодным душем все несовершенство жизни в России, Ларри вскоре улетел домой.
Я часто увлекаюсь людьми. Первый человек, в которого я влюбилась еще в детстве, была наша соседка по коммуналке, молодая офицерская жена с тяжелым пучком волос на затылке, всегда в каких-то необыкновенных шляпках и шубках. Я влюбилась в этот пучок, в шляпки, шубы, статуэтки в ее комнате, в ее сервант, весь уставленный какими-то необыкновенными фигурками, в зеленый глаз на приемнике, из которого лилась английская речь — она преподавала в школе английский. Тогда-то у меня и возникло, наверное, желание выучить язык.
Потом в университете я влюблялась в старенького однорукого преподавателя античной литературы, который читал лекции, потрясая мелком в своей единственной руке с такой страстью, что и сам мог запросто сойти если не за главного громовержца, то за какое-нибудь вспомогательное божество.
Когда мой сын был маленький и не выговаривал половину звуков, я влюбилась в его врача-логопеда, полусумасшедшую женщину, одержимую выходом в астрал, рассказывающую то жуткие истории, вроде украденных в поликлинике анализов крови, то странные сны, как Бог с неба бросает горошины, говорит: «Кушайте, будете здоровые!», и как она одну горошину съела.
Все эти люди давно исчезли из моей жизни, и я даже забыла, как звучали их голоса, а наша дружба с Ларри, начавшаяся похожим увлечением, прошедшая потом через споры, ссоры и разные другие испытания, все еще продолжается.
