Свийс не понимал, что вообще происходит. Он, всю академическую карьеру изучавший памятники разрушенной планеты Ольхайм, реликты андарской архитектуры и культуры — выбрал себе в воины несравненного стратега, обуздавшего космический Хаос и вошедшего в историю! Владыка Уран победил всех на своём пути и основал одну из важных сил современной галактики, империю Олимпиаров! Разве он не достойный кандидат, не правильный выбор?
Используя способности Урана к манипуляции внешним видом, змей притворился чудищем. Он рассчитывал, что незадачливый враг клюнет и выберет такого же примитивного бойца для битвы орудий и кулаков — а Уран уничтожит его силой разума. Утончённая ирония, победить человека-читера в образе его великого сородича. Так думал Свийс, а ещё он думал, что будет управлять своим бойцом!
Но всё пошло не так, всё оказалось не тем, чем было. Уран мыслил и действовал отдельно от змея, и с холодеющей ясностью Свийс понял, что владыка Хаоса презирает мелкий разум носителя, который призвал его из небытия. Уран говорит свои собственные слова и действует, как сочтёт нужным — а змею остаётся верить, что его герой победит. Ещё сильнее профессора напугало, что враг разгадал стратегическую хитрость и выбрал не случайного воина, а личного противника Владыки! Впрочем, человек допустил странную ошибку…
— Мой воин уже побеждал твоего! — вырвалось из уст седовласого, и суетливость возгласа выдала Свийса. — Он поверг Ривендаля, это зафиксировано во множестве хроник и материалов… Зачем же ты выбрал проигравшего⁈
Оберон двинулся вперёд, пересекая арену.
— Ты забыл, что историю пишут победители, — сказал он. — Ты поверил хроникам и свидетельствам, но они лгут. Хочешь узнать правду?
— Нет, — отшатнулся Уран, отступая назад и закрываясь гневом, как щитом. — Нет иной правды, чем мои слова. Мы победили тебя и низвергли, мы прервали наследие предателей человечества!
— Вас было трое, — согласился Оберон, с каждым шагом нарастая, как гора. — Воин-цедар, извергатель огня из батареи Ориона, и ты, бывший хранитель… избравший путь Хаоса. Мы схватились на последних рубежах моей планеты.
Седовласый отступал, словно не в силах принять реальность.
— В конце концов ты умер, — выплюнул он. — Как ни отказывался проиграть.
— Но не вы победили меня.
Наконечник копья сверкнул в воздухе, Уран широко раскинул руки — и силой разума изменил хаотичные движения элементарных частиц вокруг. Воздух искажённо взвыл, тело владыки вспучилось, словно в линзе околосветовых скоростей: лицо сплюснулось по краям, а рот расширился и превратился в выцветшую дыру, копьё ударило туда, не достигнув тела, не причинив хаоситу вреда. В животе и груди возникли линзы выпуклой пустоты — и оттуда рванулась череда многоруких проточеловеческих искажений, заполонивших всю арену, как будто оживший барельеф, в котором переплелись сражающиеся тела.
Разум привык к устойчивости реальности. Мы рождаемся в строгой колыбели макромира и живём, не зная, что он бережно хранит нас от безумия, заключённого в глубине каждой из вещей. Но в недрах материи, всегда рядом с нами, дышит первозданный Хаос, и, ради всего святого, его нельзя выпускать! Уран разинул врата в бесформие и оттуда вырвалась орда безногих, сторуких выродков с веерами жадно распахнутых ладоней. Они облепили хранителя, накрыли его тройным слоем.
То были не живые существа, но и не фантомы — а уродливые гибриды разума с хаосом, обезумевшие скопища атомов и электронов, заряженные ненавистью того, кто вселил в них «жизнь». Разреженные, они могли проходить сквозь преграды и оказывать дестабилизирующее воздействие в точках приложения сил. Но это звучало разумно лишь на словах — а выглядело как сошедший с ума ад хаотичных тел. Как Гойя, создания которого обрели бесплотную жизнь.
Адаптивная броня Ривендаля загудела, справляясь с бьющими со всех сторон волнами искажений. Они цеплялись и содрогались, зарывались вглубь, пытаясь пробраться внутрь Ривендаля, исказить и разрушить его самого. И они стенали. Всепроникающий хор голосов заполнял разум, и даже стоящие за пределами арены замерли, услышав его. Это был захлёбывающийся ментальный крик, от которого не закроешь уши, и в лавине неразборчивого отчаяния каждому пришли свои возгласы — хлещущие в душу, как удары плазменных кнутов.
Оберон слышал вой:
