Напряжение нарастало, чаши не останавливались, опускаясь всё ниже… но вдруг одна из них замерла. У Одиссея закружилась голова, он не смог удержаться на ногах и осел к ногам своей статуи, весь покрытый испариной. Ведь эта чёрная чаша была его ладонью. А значит, ставка Фокса оказалась наименее ценной из всех четырёх.
Человека замутило, горло стало сухим, происходящее вокруг отдалилось, будто он смотрел на мир через узкую трубу, так бывает перед тем, как теряешь сознание.
— Что с тобой? — Ана рывком разделилась с Афиной, оставив её возвышаться бледным призраком, шагнула и наклонилась к Фоксу, обняла его, чтобы удержать от падения в воду, и заглянула в глаза. В них была тревога.
— Всё… хорошо… — прошептал Одиссей. — Не бой…
Он не смог договорить.
— Значительные изменения витальных показателей, — бесстрастно оценила Афина, но её голос становился напряжённее с каждым словом. — Состояние истощения, близкое к критическому. Твоё тело… твои клетки… Включились процессы распада, тебе осталось жить несколько минут. Что ты поставил на кон?
— Гря… зь… — прошептал человек.
Ана и Афина замерли: они поняли, что, абсолютно лишённый теллагерсы, Одиссей просто умрёт. И они ничего не могут сделать, потому что даже техно-боги не в силах победить смерть, пришедшую за тем, кто обманывал её почти пятьсот лет.
— Вы не просто союзники, — обвиняюще плюнул Охотек, глядя брезгливо и неприязненно. — Вы пара… тройка… не важно! Не знаю, как вы умудрились побить все статистические вероятности и добраться почти до финала, из двух с половиной триллионов вместе, вдвоём… втроём… да вас только налоговая разберёт!! Но мы положим этому конец. Ты согласен?
Он обращался к Геометрису, и тот что-то тихо, спокойно пророкотал в ответ.
— Смотри, — сказала Ана, указывая на статуи, и горячей ладонью вытерла Фоксу лицо. Глаза не хотели открываться, но он сфокусировался и посмотрел.
Меньше всех опустилась левая ладонь Одиссея — его ставка не весила слишком много и остановилась чуть ниже полпути. Правая рука стеклянного детектива симметрично поднялась вверх и замерла далеко от верха.
Второй остановилась чаша квинтиллиардера.
— ЧТО⁈ — поражённо воскликнул он и схватился за голову. Вышедший из себя, выбитый из колеи, растерянный и непонимающий, маленький и смешной, впервые за все игры и испытания, все поразительные события и явления, которые свершились на Планете Судьбы. — Как это может быть⁈ Я поставил на кон ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ! Все корпорации, всю бизнес-империю, все системы и планеты, флотилии торговых и военных кораблей, все астрономические счета в банках и сами астро-банки, все инвестиции и патенты, разработки и стартапы, всю контрабанду и компроматы, все обязательства и долги…
Он побледнел и отступил на шаг назад, пошатнулся, невидяще шаря по своим карманцам.
— Все двести двадцать два драгоценных, бесценных артефакта разных цивилизаций, которые собрал за свою жизнь…
Маленькие, жадные глазки коротыша трагично и безумно сверкнули.
— Скажите мне, что может быть ценнее этого⁈ Что⁈
Ниже олигарха остановились две чаши, они шли почти вровень: плоский элемент из тела Геометриса, и буквально на палец ниже, у нижнего положения руки, ладонь Аны/Афины.
Неожиданно вернулось единство, все четверо почувствовали друг друга, ближе, чем в предыдущих испытаниях, когда было ещё много игроков. Теперь их осталось так мало, что они легко осознали ставки друг друга.
— Теллагерса, редчайшее вещество в галактике, — тихо сказал олигарх. — Даже в моей коллекции его нет. Оно потянуло на половину моей империи. Удивительно, но даже так… слабовато.
Геометрис зарокотал, тревожно и раскатисто, как штормовой прибой.
— Его песчинка — это три десятка спасённых звёздных систем, сотни миллиардов жизней, — с уважением сказала Афина. — Геометрис поставил на кон всё, чего добился и сделал, всю силу своего вмешательства в судьбы каждого из спасённых, а через них — в общую историю галактики.
— Три десятка? — истерично рассмеялся Охотек, глотая воздух и выпуская не звонкий смех, а задушенное свистящее «И-и-и». — У меня полторы сотни миров! Я контролирую судьбы куда большего числа потребителей и работников, слышите?
— Владеть кошельками людей и использовать их труд — несравнимо слабее, чем даровать им жизнь и сделать возможной жизнь их будущих поколений, — сказала Ана. В её голосе вовсе не было презрения, но делец почувствовал его у себя в душе. Это было неприятное ощущение.
— К тому же, твоя бизнес-империя тянется в будущее на достаточно ограниченный срок, — добавила Афина. — Ты клонишься к закату жизни, когда тебя не станет, её разберут по рукам, и с каждым годом эхо твоей воли будет стихать. А звёзды, которые реорганизовал Геометрис, останутся пылать и дарить энергию своим системам… очень надолго.
Наступило молчание. Охотек опустил голову и сжал руки на груди, придавленный осознанием мелкости того, что почитал великим. Он был не в силах смотреть на остальных. И в тишине пугающим всхрипом прозвучал лай Одиссея, который закашлялся собственной кровью и без сил откинулся назад. Он больше не мог держать голову.
