– Что – командарм? – Берестин выпустил из руки портупею. Отступил на шаг и сел на подвернувшуюся скамейку. Закурил и затянулся, успокаиваясь. Потом даже улыбнулся. – Не понравилось? Интересные вы все же люди. Когда в глаза правду сказал – возмутился комиссар. А когда не мою – ленинскую правду при вас черт знает во что превращают, – это вы принимаете спокойно.

Берестин увидел на лице комиссара прежде всего растерянность. Для него слова командующего выходили за пределы мыслимого. «Жаль, – подумал Алексей. – А вроде на вид ничего парень».

– Закури, комиссар. И не бойся. Я же не боюсь. Большевики за свою правду и на каторгу, и в петлю шли, а ты чего испугался?

Кириллов, очевидно, сообразил, что от командира не следует ждать непосредственной опасности, но продолжал гнуть свое:

– В условиях капиталистического окружения любая дискуссия в партии…

– Да хватит тебе… Редкий шанс теряешь – с командующим по душам поговорить. Насчет этого трепа я тоже мастер, почти кандидат философии, да такой, что тебе и не снилось.

– Как это так? – профессионально вскинулся Кириллов. – Я как раз кандидат и именно философии.

– А много ли ты знаешь об экзистенциализме, бихеовиоризме, неотомизме, прагматизме, о трудах Сартра, Адорно, Хайдеггера, Маркузе, Тойнби, Ростоу? О теории стадийного роста, постиндустриального общества, неоиндивидуализме и еврокоммунизме? Вижу, что мало… – Берестина опять понесло. Не потому, что он потерял над собой контроль, ему просто интересно было подбрасывать подходящим людям опережающую информацию. Кириллов показался ему подходящим.

– Западной философией я мало занимался, и переводят у нас далеко не все. Языков же я не знаю… – честно признался комиссар.

– Я не в упрек, а к тому, что есть многое на свете, друг Горацио… Ну а как историк партии, ты никогда не думал, что слепой догматизм опаснее любой оппозиции?

– Обострение классовой борьбы требует монолитного единства.

– Опять штампы. Если ты лично во всем этом так уверен – мне тебя жаль, Михаил Николаевич. А если думаешь одно, а пропагандируешь другое…

– Сергей Петрович, – Кириллов вроде на что-то решился. – Неужели не страшно знать, что ты прав, и все же умереть врагом?

– Значит, все же были и у тебя сомнения? Конечно, страшно. А как декабристам было? Уж тех вообще никто понять не мог, ни свои, ни чужие. Выходит, бывают моменты, когда следует решать, что тебе дороже, шкура или идея. Но я вижу, что к разговору ты не готов. Поэтому оставим. Библию читал? «Не вводи во искушение малых сих…» Об этом тоже подумай, как и о том, что я вот думал и делал, что считал правильным, отсидел, сколь пришлось, но сейчас – командующий, а ваш Павлов делал, что прикажут, и даже предвосхищал, а сейчас снят, и слава богу, а то мог кончить куда хуже и с собой в могилу еще с полмиллиона прихватить.

– Сергей Петрович, я вижу, что политическая линия поменялась, но прямых указаний ведь не было. Я не хочу в нашем теперешнем состоянии вдаваться в причины, я прошу сказать, что политсостав армии должен сейчас делать. И лучше бы в письменной форме.

– Писать мне некогда. Вы внимательно меня слушали? Вот и директива. Пакт – это далекая политика. Мы – солдаты. Наша задача – защита родины. Враг рядом, и он силен, умен и коварен. Ежеминутная готовность и уверенность в конечной победе. Для рядового состава – убей врага! «Сколько раз ты встретишь его, столько раз его и убей!» У нас население двести миллионов, у них – восемьдесят. Если каждый боец убьет своего противника – война кончится через неделю. Это для рядовых задача. Для командиров разъясняйте посерьезнее и поподробнее. У немцев техника, опыт, организация, но нет объединяющей цели войны. За нами традиция дедов-прадедов и российская держава, которую нужно защитить. Про пролетарский интернационализм пока советую забыть. Для вас персонально, как для философа – линия водораздела проходит сегодня не по классовому признаку, а по национально-государственному. Против государства рабочих и крестьян идет войною немецкий рабочий, которому сегодня глубоко наплевать на наш интернационализм и идеи солидарности. Учтите это и не питайте иллюзий. Про свою классовую принадлежность они вспомнят, когда мы их в плен брать начнем десятками тысяч или Одер форсируем. Не раньше.

Комиссар снова протестующе взмахнул рукой.

– Я здесь не могу с вами согласиться. Классовое сознание…

Берестин ощутил злость, теперь уже холодную, прозрачную, не затуманивающую голову.

– Вы бы, дивизионный, не сейчас спорили. А хоть пару месяцев назад, с Павловым и Мехлисом. А то поняли, что я вас в особый отряд не отправлю и за несогласие с должности не сниму, потому и осмелели, вспомнили о чистоте идеи и теории. А мне сейчас этого не требуется. Считайте мои слова приказом и исполняйте. Спокойной ночи. Я в вас разочарован. Надеюсь, хоть в бою вы окажетесь на высоте. Как подобает профессиональному борцу за дело Ленина – Сталина… Если появится желание донос на меня написать – не советую. Читать все равно некому.

<p>Глава 6</p>
Перейти на страницу:

Поиск

Книга жанров

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже