– Во всем. Как можно понять из письма, никаких личных целей
– Чего же там было хорошего, февраль на пороге и всероссийская смута? - искренне удивился Лихарев.
– Ерунду говоришь. На пороге была победа в величайшей из войн, Россия стала бы первой державой на двух континентах, учитывая присоединение Восточной Турции и аннексию Константинополя и проливов. В мире - третьей, но с хорошими перспективами. Если нашему народу хватило пассионарности после семнадцатого года пять лет воевать друг с другом, тот же энтузиазм, направленный вовне… Ты понял?
– Да, более-менее…
Лихарев в душе признал здравость слов и замыслов Шестакова. Его ведь тоже готовили к царской службе, а работа со Сталиным - это уже паллиатив.
– Сейчас можно это все восстановить. Запаса сил у страны достаточно, энтузиазма тоже, военное производство кое-как в порядок привели. Отчего же не попробовать восстановить историческую справедливость?
– Себя-то, Григорий Петрович, в какой роли видите? Диктатора, Верховного Правителя, вроде адмирала Колчака?
«Эх, знал бы ты лично того Верховного», - мельком подумал Шульгин.
– Ни в коем разе. Начисто лишен подобных амбиций, - ответил Шестаков.
– Так уж?
– Абсолютно. - Сашка уже начинал веселиться в обычной своей манере. - Максимум, на что я согласен, это роль «серого кардинала» при достаточно просвещенном правителе. Хоть и при нынешнем. У тебя вот пока не получилось…
Тем самым он дал Валентину понять, что записку Шульгина принял к сведению в полном объеме и больше не нуждается в каких-либо пояснениях. Разве так, по мелочи, касательно отдельных деталей.
Лихарев молча принял это условие.
– Так у меня и цели такой не было…
– Зря. Значит, считаем, я ее теперь ставлю. Заранее предупреждаю - захочешь сам стать вождем, препятствовать не буду, всемерно помогу. А до того - все доступные тебе силы и средства будешь использовать на поддержку моих планов. Как ты понимаешь, при попытке подстроить пакость любого рода она прежде всего обернется против тебя. Договорились?
Сказано было очень деликатно, так Шестаков, в контраст со своим другом и учителем Серго Орджоникидзе, склонным к грубости и рукоприкладству, предпочитал разговаривать с директорами заводов и начальниками главков. Этому он тоже научился у Власьева, старшего лейтенанта, умевшего любого матроса, унтера и мичмана поставить в тупик именно невероятной вежливостью и мягким юмором. Заодно и складкой губ, выражавшей, что это последний рубеж его терпения и терпимости, а дальше начнется такое, что любой корабельный «дракон»[40] рядом с ним покажется ангелом.
Лихарев, кажется, уловил эту грань.
– Вы позволите? - спросил он, потянувшись к бутылке собственного коньяка, и налил серебряные чарки под край.
– Хозяин - барин, - ответил Шульгин и продолжил поговорку, которую до конца мало кто знает: - Хочет - живет, хочет - удавится, - так что все в твоих руках.
Вопреки ожиданиям, убедить Сталина в необходимости личной поездки в Испанию труда не составило. Похоже, у него на это дело были собственные планы, удачно совпавшие с шульгинскими. А отчего бы и нет? Он сам в Гражданскую любил выезжать на фронты, иногда - чтобы на месте составить представление и реализовать собственные планы, иногда - чтобы противодействовать линии Троцкого, который, как Иосиф Виссарионович вовремя понял, начал забирать излишнюю силу и авторитет в войсках.
В данном случае убивается сразу масса зайцев: испытать в серьезном и
Заодно навести порядок среди военных, которым Сталин тоже не совсем доверял, хотя бы потому, что в самый интересный момент они оказались вне сферы досягаемости. Кое-кого удалось вызвать на родину и расстрелять по делу Тухачевского и компании, а иные пока остаются там - воевать, причем, как выяснилось, делают это плохо. Плохо воюют, плохо советуют, зарабатывая при этом славу и ордена, а главное - оставляют себе неподконтрольную партии возможность геройски умереть или сбежать. Непорядок.
Испанским товарищам тоже пора дать укорот. Распоясались, понимаешь, вообразили себя творцами мировой истории. В СССР, получается, революция давно закончилась, рутина овладела, чиновничье государство образовалось, а там у них романтика и светлые горизонты! До чего дошло - молодые поэты из ИФЛИ[41] свободно с трибун возглашают: «Прочту стихи, прощусь с любимой, уйду в Испанию мою…»
