— На что намъ французскіе писатели, когда у насъ и свое здшнее, и греческое, и турецкое, такъ хорошо?.. Прислушайтесь, докторъ, къ этой псн… Разв не нравится вамъ это: «Я держу двухъ двушекъ: одну правою рукой, а другую лвую, и не знаю, которую оставить и которую удержать»! Слышите этотъ стихъ:
— Дико нсколько, — отвчалъ господинъ Бакевъ съ презрительною усмшкой. — Однако и я привыкать сталъ къ этой странной музык, — прибавилъ онъ потомъ.
Когда кушанье было готово, я, по знаку, данному отцомъ, не слъ вмст со старшими, но, взявъ изъ рукъ слуги блюдо, сталъ служить всмъ, начиная съ господина Бакева и кончая отцомъ.
Докторъ навелъ на меня лорнетъ и закричалъ весело:
— А! Сынъ! Сынъ Одиссей служитъ! Ха! ха! ха! По-древнему… А! а!
Господинъ Бакевъ, напротивъ того, казался недовольнымъ этимъ и замтилъ отцу моему, что онъ напрасно пріучаетъ меня къ такому рабскому духу.
— Я этого не люблю! — сказалъ онъ.
Чувалиди заступился за нашъ старый обычай и возразилъ Бакеву:
— Вы сегодня, господинъ Бакевъ, сами объявили, что хотите быть яніотомъ. Поэтому не чуждайтесь, будьте такъ добры, нашихъ старыхъ обычаевъ; пусть нашъ милый Одиссей не отучается чтить старшихъ своихъ, а мы за это женимъ его со временемъ на первой янинской богачк, на двочк распрекраснйшей изъ всего Эпира и потанцуемъ старики на его свадьб… Я теб пророкъ, мой сынъ! — прибавилъ Чувалиди и потрепалъ меня по щек.
Я такъ былъ смущенъ и тронутъ этою лаской, что счелъ за лучшее поблагодарить его и поцловалъ его руку, прикладывая ее и ко лбу.
Вс тогда засмялись. Отецъ былъ доволенъ мною. Я это видлъ по выраженію, съ которымъ онъ смотрлъ на меня. Я служилъ, но, конечно, не обижалъ и себя, уходя отъ господскаго стола къ кавассамъ, я у нихъ утшался какъ приходилось, то пирожкомъ, то барашкомъ, то фруктами и виномъ. Мн было очень весело!
Посл завтрака вс пошли въ то маленькое монастырское строеніе, гд былъ убитъ Али-паша. Подъ старымъ навсомъ балкона еще былъ тогда цлъ простой деревянный столбъ, глубоко разсченный тогда ятаганомъ. Теперь этого столба уже нтъ; онъ сгнилъ, и его бросили.
Мы вошли и въ низкую, темную, небольшую комнату со старымъ очагомъ. Ея грязный полъ въ одну доску былъ во многихъ мстахъ пробитъ пулями. При монастыр живетъ еще и до сихъ поръ старушка, которая помнитъ эти времена.
Она разсказывала намъ о томъ, какъ прекрасна и стройна была знаменитая Василики; описывала ея бархатную одежду, изукрашенную червонцами и шитьемъ; показывала низенькую дверь въ темный чуланчикъ, въ который скрылась красавица, когда посланные султана вошли на монастырскій дворъ. При падшемъ властелин не было никого кром ея и одного врнаго слуги. Паша и слуга заперлись вдвоемъ въ той самой комнат, въ которой мы теперь вс задумчиво стояли. Султанскіе солдаты не стали выламывать дверь: они подошли подъ комнату въ низкія сни и стрляли вверхъ сквозь полъ, приставляя прямо къ доскамъ ружья. Али былъ скоро раненъ въ ногу. Онъ слъ на диванъ, и слуга сталъ ему перевязывать рану. Убійцы прислушались, конечно, къ ихъ движеніямъ.
— Еще одна пуля пробила снизу полъ… (Отверстіе мы сами трогали руками)… И эта пуля была послдняя; она попала прямо въ толстый животъ паши, который вислъ съ дивана надъ этимъ самымъ мстомъ въ то время, когда слуга перевязывалъ ему ногу.
Прекрасную Василики пощадили. Иные утверждаютъ, что она, какъ христіанка, предала пашу…
— Ужасная была эпоха! — сказалъ г. Бакевъ, выходя изъ этой мрачной комнатки на дворъ.
Коэвино говорилъ, что онъ врить не хочетъ, будто бы Василики предавала своего мужа и благодтеля…
— Я все-таки настолько грекъ, — сказалъ онъ, — что меня подобная низость въ гречанк возмущаетъ глубоко…
— А я врю, что она предавала его, — сказалъ Исаакидесъ. — Можетъ разв душа хорошей, благородной гречанки имть искреннее сочувствіе къ турку, къ врагу ея націи? Нтъ, не можетъ… Грязь предательства иногда проистекаетъ изъ чистаго источника.
— Я не понимаю такой греческой нравственности, — отвтилъ докторъ, отворачиваясь отъ него.
Оттуда мы вс пошли въ маленькую церковь монастыря, приложились къ иконамъ, вслдъ за г. Бакевымъ, и осмотрли въ ней все, что было любопытнаго.
Монахъ поднесъ г. Бакеву фигуру. (Такъ называютъ у насъ въ Эпир образъ печатанный на бумаг, который кладется на блюдо и подносится тмъ лицамъ, которыя въ первый разъ посщаютъ какой-нибудь храмъ.) Г. Бакевъ положилъ на эту фигуру турецкую золотую лиру.
Потомъ, взглянувъ на всхъ, сказалъ значительно:
— Храмъ, кажется, древній!
И вышелъ вонъ.
Въ эту минуту я только замтилъ, что съ нами нтъ ни г. Исаакидеса, ни отца моего.
Докторъ спрашивалъ, гд отецъ; Бакевъ искалъ Исаакидеса…
На двор, между тмъ, разстелили ковры и принесли много подушекъ съ монастырскихъ дивановъ.
Музыка играла арнаутскій танецъ, и кавассы собирались плясать.
Я вышелъ изъ монастыря въ село, которое построено около него на остров, и долго искалъ отца.
Наконецъ я увидалъ, что онъ сидитъ задумчиво на камн, а Исаакидесъ, стоя передъ нимъ, говоритъ ему о чемъ-то горячо и таинственно…
