— Это подтверждаетъ, однако, мою мысль, — сказалъ Чувалиди спокойно. — Фанатизмъ въ простомъ народ и у людей отсталыхъ есть, но правительство турецкое подобныхъ вещей терпть не намрено и, мало-по-малу, достигнетъ до того, что мы съ турками станемъ жить недурно.
Отецъ посл этого разсказалъ г. Бакеву подробно свою собственную исторію съ нанятымъ убійцей Мыстикъ-агою въ Добрудж и прибавилъ:
— А я думаю, скорй, хоть бы по примру этого благодтеля и спасителя моего Мыстикъ-аги и по многимъ другимъ, что въ народ турецкомъ есть много добрыхъ и честныхъ душъ, но въ управленіи нтъ ни честности, ни порядка.
— Я разсматриваю мусульманизмъ иначе, шире и гораздо возвышенне! — сказалъ докторъ съ чувствомъ. — Я люблю суровую простоту этой идеальной, воинственной и таинственно сладострастной религіи. «Богъ одинъ!» Какой Богъ? не знаю! Одинъ Богъ. «И я Магометъ — его пророкъ». Величіе! Я люблю, когда темною зимнею ночью съ минарета раздается возгласъ муэцзина: — «Аллахъ экберъ!» Богъ великъ! Аллахъ «экберъ!» На какомъ язык вы скажете лучше?.. «Dieu est grand?» Не то. « ?» Не то… «Аллахъ экберъ!» А многоженство? О! я другъ многоженства! Я другъ таинственнаго стыдливаго сладострастья!..
— Прежде было лучше въ Турціи, — началъ Исаакидесъ, не обращая никакого вниманія на поэзію доктора. — Прежде янычаръ подавалъ теб только платокъ, въ которомъ были завернуты пуля и золотая монета. «Выбирай!» Ты вынималъ, давалъ ему золото, и онъ становился твоимъ защитникомъ. А теперь? Теперь кто спасетъ отъ грабежа чиновниковъ и судей, отъ жандармовъ, которые отнимаютъ у селянина послднюю курицу и послдняго барана и говорятъ еще: — Дай мн дишь-параси, зубныя деньги. Сколько я зубовъ истеръ у тебя въ дом, оттого, что много жевалъ! Въ селахъ еще грабятъ народъ по-янычарски, въ городахъ — по новымъ методамъ. Что вы скажете, почтеннйшій нашъ докторъ, на это? Вы человкъ вдь воспитанный въ Италіи… За нашъ простой разумъ піастра не даете и судите дла подобныя иначе, возвышенне… Просвтите насъ…
Это послднее обращеніе Исаакидеса къ доктору Коэвино было искрой для гнва, уже давно накопившагося въ душ доктора. Коэвино вообще ненавидлъ Исаакидеса. За что? За многое. За то, что онъ эллинскій патріотъ и говоритъ часто «глупыя, свободолюбивыя фразы», за то, что неопрятенъ, за то, что криво и гадко выбриваетъ себ подъ длиннымъ носомъ промежутокъ между усами, — за все! за все!.. Еще прежде разъ, у Благова на обд (разсказывали люди въ Янин), Коэвино вскочилъ изъ-за стола и переслъ на другое мсто, гораздо ниже, чтобы не быть противъ Исаакидеса, и когда Благовъ его дружески упрекалъ за этотъ скандалъ, Коэвино отвтилъ ему:
— О, мой добрый, благородный другъ! Простите мн… О, простите! Я такъ обожаю все изящное, все прекрасное, что предпочелъ ссть на нижній конецъ стола, откуда я во время обда видлъ противъ себя вашу красивую наружность. Я не могъ спокойно обдать, когда предо мной былъ этотъ глупый взглядъ, этотъ длинный носъ, эти пробритые усы, этотъ комическій патріотизмъ великой Эллады величиною въ кулакъ мой!
Исаакидесъ зналъ, что Коэвино и презираетъ и ненавидитъ его, но онъ не огорчался, считая доктора, какъ и многіе въ Янин, полупомшаннымъ; обращался съ нимъ всегда внимательно и вжливо, но любилъ дразнить его и, говоря съ нимъ какъ будто почтительно, насмшливо улыбался.
Это и я замтилъ, еще въ начал при встрч ихъ на остров.
Исаакидесъ съ улыбкой:
— Какъ вы, докторъ? Какъ ваше здоровье? Здорова ли кира Гайдуша? Ахъ, она здсь… Очень радъ!..
А Коэвино мрачно:
— Здоровъ. Хорошо. Благодарю!
Если бы ты могъ видть, что сталось съ докторомъ, когда Исаакидесъ обратился къ нему вдругъ съ такимъ ироническимъ вопросомъ. Онъ вздрогнулъ, и черные глаза его заблистали…
— Что я думаю? что я думаю объ этомъ? Ха! ха! ха! Я думаю, что турки хорошо длали, обращаясь съ греками жестоко… да! они прекрасно длали! О, о, о! Вы были лучше тогда, когда надъ вами вислъ всегда Дамокловъ мечъ… Тогда вы были идеальне, теперь вы низкіе торгаши, вы мошенники…
— Докторъ, прошу васъ, успокойтесь и умрьте ваши выраженія, — замтилъ ему г. Бакевъ серьезно.
— Нтъ! нтъ! я не умряю ихъ! — воскликнулъ докторъ, вставая и принимая угрожающій видъ. — Греки были лучше, когда надъ ними вислъ Дамокловъ мечъ…
— Постой, докторъ, — сказалъ ему отецъ, стараясь взять его за руку.
