Одиссей Полихроніадесъ полностью

Хаджи-Хамамджи извинялся и отвѣчалъ ему убѣдительно, что онъ, выпивъ за здоровье г. Благова и всѣхъ великорусскихъ, не зналъ, куда дѣть малороссовъ, и такъ какъ онъ слышалъ, что ихъ числомъ меньше, то и нашелъ приличнымъ отдать ихъ секретарю, такъ сказать второму лицу послѣ консула.

Г. Бакѣевъ все-таки казался недоволенъ этимъ, и такъ они ушли.

Я, хоть немного, но пилъ вино и былъ очень сытъ, и весьма радъ, и всѣми доволенъ. Пошелъ я въ свою пріятную комнатку; зажегъ свѣчу, распустилъ немного кушакъ, легъ на диванъ и досталъ опять газету, въ которой мое смиренное имя стояло рядомъ съ именами столькихъ знаменитыхъ людей.

Я прочиталъ снова корреспонденцію Исаакидеса; и, несмотря на то, что въ ней было для меня столько лестнаго, я, читая ее во второй разъ, сталъ понимать, что есть тутъ ложь… будто бы мы, христіане, здѣсь ни кушать, ни спать, ни веселиться… ни ходить по улицѣ не можемъ. А дерутся? Гдѣ же не дерутся?.. Когда и въ свободной Элладѣ лодочникъ убилъ даже матроса! И яснѣе вдругъ чѣмъ вчера поутру мнѣ стали слова Благова: «не въ страданіяхъ христіанъ вопросъ, потому что вовсе ужъ не такъ велики они, а въ ихъ желаніяхъ».

«И въ Турціи, думалъ я, развѣ худо живется человѣку, когда онъ счастливъ, какъ я теперь», и такъ я задумался надъ этимъ, что и не замѣтилъ, какъ на боковой двери поднялась занавѣска и вошла Зельха́.

Она подкралась къ моему дивану, кинулась ко мнѣ и сѣла съ громкимъ смѣхомъ около меня. Въ первый разъ сегодня увидалъ я, что она такъ весела и такъ часто смѣется. Исповѣдуюсь и признаюсь тебѣ, мой другъ, я только теперь понимаю… до чего я тогда ей самъ обрадовался!

Я поспѣшилъ подвинуться и дать ей больше мѣста и спросилъ ее ласково, устала ли она.

— Устала, — отвѣтила она, улыбаясь, и потомъ молча стала глядѣть на меня.

Мы поговорили о разныхъ предметахъ, совсѣмъ постороннихъ. Наконецъ я взялъ ее за руку и спросилъ, сняла ли она перчатки… «Сняла», — отвѣчала она. Потомъ приблизила мою руку къ лицу своему и безцремонно понюхала ее и сказала: «Твои руки хороши, толще моихъ, только онѣ ничѣмъ не пахнутъ, а мои пахнутъ духами левантинскими».

— Ты любишь консулосъ-бея? — спросилъ я ее.

— Очень люблю, — отвѣтила она. — Онъ мнѣ сегодня еще четыре золотыхъ далъ.

— Люди говорятъ, у него есть любовь къ тебѣ, Зельха́… такая, знаешь… большая…

— Кто знаетъ! — сказала она уже болѣе серьезно и положила себѣ въ ротъ мастику и начала жевать ее.

— А ты любишь его? — еще спросилъ я ее.

— Еще разъ спрашиваешь, — сказала она съ досадой. — Люблю, онъ много мнѣ дарилъ, онъ какъ отецъ мнѣ.

Тогда я убѣдился, что съ ней надо говорить яснѣе, и спросилъ у нея о томъ же яснѣе и грубѣе и прибавилъ:

— Правда ли это?

— Ба! — воскликнула она… — Нѣтъ, это неправда.

Я молчалъ, глядѣлъ, и сердце мое все сильнѣе и сильнѣе билось, мнѣ было страшно; только я все-таки не выпускалъ ея руки изъ моей. Забылъ теперь и Благова, и всѣ вопросы высшей политики, и совѣты родителей, и отца Арсенія, и мою собственную славу, прогремѣвшую благодаря Исаакидесу по всей Элладѣ и по Турціи, я теперь думалъ только о томъ, когда пріятнѣе держать мнѣ эту невѣрную, агарянскую маленькую руку, тогда ли, когда я слышу подъ пальцами моими нѣжный скрипъ шелку, или тогда, когда эта рука безо всего?

Наконецъ она спросила меня: «Хочешь этой мастики?» Я сказалъ: «Хочу».

Она нагнулась…

Прощай, прощай, моя невинность, моя чистота! Прощай навѣки, стыдливость цѣломудрія! Я обнялъ ее, и мы стали съ ней цѣловаться.

Въ большихъ комнатахъ вдали опять заиграла музыка, опятъ начали пѣть цыгане. Тогда намъ стало еще пріятнѣе. Она брала меня руками за лицо, и поднимала вверхъ мой отроческій подбородокъ, и цѣловала его, и цѣловала шею, и говорила:

— А я тебя, кузумъ, очи мои, гдѣ ни поцѣлую, вездѣ мнѣ нравится.

Это становилось нестерпимо! Страшная стрѣлка все глубже проникала въ мою душу, взволнованную и растерянную среди столькихъ сильныхъ для меня ощущеній въ эти дни.

Я хотѣлъ бы отвѣтить ей что-нибудь благоразумное, но благоразумнаго не нашлось у меня ничего; и я сказалъ только на это вздыхая:

— И я тебя сегодня очень полюбилъ, моя душенька.

Вдругъ приподнялся занавѣсъ на дверяхъ, и вошелъ Благовъ.

Мы оба молча и тихо поднялись съ дивана. Но у меня дрожали ноги, и я не видалъ отъ страха и стыда, что́ выразило лицо грознаго моего покровителя.

Я слышалъ только голосъ его, какъ всегда спокойный, какъ всегда тихо-повелительный и скорѣй ласковый на этотъ разъ, чѣмъ гнѣвный.

— Зельха́! — сказалъ онъ ей. — Иди скорѣе, тебя всѣ ждутъ. Танцуй еще разъ.

А мнѣ онъ ничего не сказалъ. О! лучше бы онъ скорѣе сказалъ мнѣ что-нибудь укоряющее… Онъ пропустилъ ее въ дверь прежде себя. Занавѣсъ запахнулся за ними, и я остался одинъ, мгновенно отрезвленный раскаяніемъ и страхомъ.

Я не вышелъ болѣе никуда изъ моей комнаты.