Одиссей Полихроніадесъ полностью

Ашенбрехеръ тогда вставъ поклонился ей низко и сказалъ:

— Виноватъ.

Эта крайняя вѣжливость консула была такъ неожиданна, что Зельха́ отъ нея смутилась гораздо больше, чѣмъ отъ подозрѣній его въ неестественномъ цвѣтѣ лица; она вдругъ, покраснѣвъ, вспрыгнула ему опять на колѣни и, обнимая его обѣими руками, воскликнула:

— Ничего, паша мой! Ничего, эффенди! Въ этомъ нѣтъ вреда мнѣ, — и поцѣловала его въ щеку такъ весело и искренно, что всѣ громко и весело засмѣялись.

— Какой демонъ эта дѣвчонка! — воскликнулъ съ восторгомъ Куско-бей.

— Аферимъ, дочь моя, благодарю тебя, — сказалъ австріецъ, самъ отъ души смѣясь этой милой ея выходкѣ, и положилъ ей еще большую монету.

Г. Бакѣевъ былъ очень занятъ какою-то бесѣдой съ Бакыръ-Алмазомъ, и, когда Зельха́ подошла къ нему, онъ съ досадой отстранилъ ее и, бросивъ ей на тамбуринъ деньги, сказалъ:

— Иди дальше.

Старый Бакыръ-Алмазъ, напротивъ того, посадилъ ее къ себѣ на колѣни, все продолжая разговоръ съ Бакѣевымъ, потомъ далъ ей денегъ и, потрепавъ рукой отечески по спинѣ, сказалъ:

— Экая курточка знаменитая; на возвратномъ пути опять заходи ко мнѣ.

Вро́ссо, Ме́ссо, Исаакидесъ, — всѣ по очереди удостоились принять ее на свои колѣни; но Исаакидесъ и Ме́ссо ничего не говорили и только улыбались игриво и противно; Вро́ссо же при этомъ замѣтилъ не безъ остроумія:

— Не слѣдъ бы отцу семейства обниматься съ тобою, моя прекрасная, но таковъ обычай древній, и г. Благовъ совѣтуетъ чтить обычаи.

Что касается до Несториди, то онъ, насупивъ строго брови и давая ей деньги, сказалъ:

— Я за то тебѣ заплачу, чтобы ты только не подходила ко мнѣ.

Она отошла и смотрѣла, къ кому еще итти.

Когда пришла очередь Хаджи-Хамамджи принимать привѣтствія молодой баядерки, онъ и за это дѣло взялся по-своему, очень прилично и умно; выдвинулся на край дивана, выставилъ одно колѣно впередъ, посадилъ ее осторожно на самый кончикъ, подальше отъ себя, и, глядя на нее томно и серьезно, повелъ съ ней основательную бесѣду на турецкомъ языкѣ; послѣ каждаго ея отвѣта онъ клалъ ей по монетѣ, всякій разъ прибавляя цѣнность.

— Садись, моя дочь, милости просимъ. Скажи, сколько тебѣ лѣтъ? (и положилъ одинъ піастръ).

Зельха́, съ неудовольствіемъ взглянувъ на этотъ піастръ, сказала:

— Шестнадцать, — и хотѣла уйти, но Хаджи-Хамамджи вѣжливо придержалъ ее, не спѣша и не сводя съ нея взоровъ, вынулъ пять піастровъ и спросилъ:

— Очень хорошо. А отецъ у тебя есть?

— Нѣтъ, отца нѣтъ, — отвѣчала Зельха́ смягчаясь.

— А валиде́ есть?

— Валиде? — съ удивленіемъ спросила Зельха́. И, обращаясь къ матери, которая все еще сидѣла въ углу, закричала ей громко: — Смотри! Что́ это онъ говоритъ валиде, что́ такое валиде?

Хаджи-Хамамджи объяснилъ ей, что валиде значитъ то же, что́ и нене (мать), и положилъ десять піастровъ.

Зельха́ припрыгнула радостно и воскликнула: — А! Нене! Вотъ моя нене, видишь этого стараго человѣка, который тамъ сидитъ.

Старуха тоже радовалась изъ своего угла на красоту и успѣхи дочери.

— А гдѣ ты родилась, дочь моя?

— Нене, гдѣ я родилась? — вскричала Зельха́.

— Она родилась въ Трикалѣ, — сказала мать.

— А, въ Трикалѣ! Прекрасное мѣсто, — сказалъ Хамамджи, — земля тамъ очень хорошая.

— Какой курьезный человѣкъ! Аджаибъ-Адамъ! — воеклицала Зельха́, продолжая прискакивать отъ удовольствія. — Ну, спроси у меня еще что-нибудь; я тебѣ все скажу.

— Все скажешь? — спросилъ Хаджи-Хамамджи. — Прекрасно. А женихъ у тебя есть?

— Ба! жениха нѣтъ у меня. (И она подставила ему опять тамбуринъ.)

— Не дамъ теперь тебѣ ничего, пока ты не скажешь мнѣ, кого ты любишь. Какого молодца? Какого джигита?

— Тебя люблю, — сказала Зельха́.

— Меня? нѣтъ, это ложь, и я не дамъ тебѣ за это ни піастра. А ты, прекрасная дѣвушка, скажи мнѣ прямо, что́ ты имѣешь въ душѣ. Я тебѣ за это золотую лиру дамъ. Скажи, кто больше всѣхъ тебѣ здѣсь нравится? Но я хочу повѣрить, я хочу, чтобъ это было похоже на правду.

Зельха́ съ недоумѣніемъ обвела взоромъ все собраніе; взглянула и на Благова (я все еще стоялъ за высокою спинкой его кресла и не видалъ его лица).

Всѣ съ улыбками, съ нетерпѣніемъ, почти съ безпокойствомъ слѣдили за ней… Слѣдилъ и я. Наконецъ Зельха́ обратилась къ матери и еще разъ пожала плечами.

— Что́ я скажу?

— Скажи, скажи! Вреда тутъ нѣтъ. Кто здѣсь прекраснѣе всѣхъ, кого ты больше любишь? — ободряла ее мать.

Зельха́ еще подумала, еще посмотрѣла то на Благова, то на другихъ и вдругъ съ ребяческою радостью, соскочивъ съ колѣнъ ѳракійскаго купца, стала посреди комнаты и громко воскликнула, указывая на меня пальцемъ:

— Его люблю! Его! Одиссей всѣхъ лучше, Одиссея!..

Пріемная задрожала отъ хохота, отъ рукоплесканій, отъ криковъ:

— Браво, Зельха́! Аферимъ! Браво!.. Вотъ здравый выборъ!.. Да! «два нѣжныхъ цвѣточка юности»… Молодецъ, Одиссей!.. — кричалъ Коэвино.

Я какъ только могъ быстрѣе спустился на полъ за спинку консульскаго кресла, чтобы скрыть тамъ мое смущеніе. Г. Благовъ, нагнувшись, поднялъ и вывелъ меня, смѣясь надо мной, оттуда.

— Онъ герой дня теперь, — замѣтилъ про меня Вро́ссо.