Сегодня утром нам стало известно, что в двух милях отсюда два десятка вооруженных людей остановили дилижанс; четыре человека, ехавших в нем, были ограблены.
В этот поздний вечерний час, когда обычно перебираешь в памяти события прошедшего дня, я впервые в жизни испытываю нечто вроде угрызений совести. Вот что произошло, и, по всей вероятности, конец этой истории будет трагическим.
Сегодня утром я сидел у постели Тюрра; окно было открыто, чтобы впускать лучи солнца, всегда столь приятные для взора больного, и одновременно была широко распахнута дверь, чтобы обеспечить приток воздуха. Внезапно я услышал топот лошадей и поднял голову.
Шум этот производил отряд из семи всадников, вооруженных ружьями и пистолетами; двое последних сидели на одной лошади.
Впереди отряда ехал человек, казавшийся его командиром; на голове у него была неаполитанская фуражка с четырьмя нашивками, указывающими на его капитанский чин, а на боку висела армейская сабля с серебряным темляком и такими же кисточками.
Ничто из этого не привлекло бы моего внимания, если бы не полдюжина цыплят, трепыхавшихся у седельного арчака одного из всадников.
— Черт побери! — сказал я Тюрру. — Вот парень, который не умрет от голода!
Тюрр приподнялся в постели, бросил взгляд на последних бойцов отряда, который из-за крутого уклона местности уже почти весь скрылся из виду, и, ни слова не говоря, снова откинулся на спину.
— Что это за люди? — спросил я его.
— Вероятно, какие-нибудь партизаны Ла Мазы, — ответил он.
Спустя минуту он добавил, обращаясь ко мне:
— Взгляни-ка, куда они едут.
Я встал и подошел к окну.
— Судя по всему, они намерены покинуть деревню и направиться в сторону Палермо.
В этот момент в комнату вошел майор Спангаро.
— Майор, — сказал Тюрр, — разберитесь, что за люди только что проехали мимо нас.
— О, — промолвил я, — они уже далеко и находятся за пределами деревни.
— Генерал, — произнес один из молодых офицеров, состоявших при Тюрре, — хотите, я сяду на лошадь и приведу вам их командира?
— Возьмите с собой четырех человек и приведите мне весь этот отряд; вы поняли, Карбоне?
— Это лишнее, — ответил офицер. — Зачем ради такого пустяка тревожить четырех человек? Я поеду один.
Он спустился вниз, сел на неоседланную лошадь и помчался вдогонку за семерыми всадниками.
Тюрр тем временем вступил в беседу с майором.
Я вышел на балкон и стал глазами следить за молодым офицером.
Минут через десять он догнал отряд, ехавший шагом.
Командир отряда несколько раз оглядывался назад, но, видя, что за ними гонится лишь один человек, не счел нужным беспокоиться.
С того места, где я находился, можно было следить за малейшими подробностями разворачивающейся сцены и по жестам ее участников догадываться, что там происходит, хотя до них было чересчур далеко, чтобы слышать их разговор.
— Ну что, — спросил меня Тюрр, — ты их видишь отсюда?
— Превосходно.
— И что там происходит?
— Пока ничего; по-видимому, они вполне дружески беседуют… О нет! Командир спешивается и тянет руку к ружью… Карбоне вынимает револьвер и приставляет его к груди этого человека.
— Живо четырех человек на помощь Карбоне! — крикнул Тюрр.
— Не надо! Командир снова сел верхом и подчинился; семь человек едут впереди Карбоне, а он по-прежнему держит в руке револьвер.
— Он возвращает их сюда?
— Да.
И в самом деле, минут через пять минут в начале улицы появилась голова небольшой колонны, направившейся к дому, где квартировал генерал.
