Во многом Гомер напоминал обычного младшего брата, которого вечно тянет играть с теми, кому и без него хорошо и кому он в лучшем случае представляется досадным недоразумением, эдаким «хвостиком», который тянется следом, как бы ты ни пытался от него отвязаться.
Но вот для «хвостика» тянуться за старшими отнюдь не означает «приставать», это означает — «делать, как они» то, что он сам не научился бы делать еще очень-очень долго.
Неудивительно, что, когда меня не было дома, Гомер стремился держаться поближе к Скарлетт. Если задремать, свернувшись калачиком, со мною рядом по какой-то причине не удавалось, то альтернативой оказывалась опять-таки Скарлетт. Видимо, для себя он определил, что главной (после меня, разумеется) была именно она, даже несмотря на ее несносный характер, а может, и благодаря ему. Так что в те минуты, когда на Гомера не нападал охотничий азарт — во что бы то ни стало закогтить Скарлетт, он, как это ни удивительно, выказывал полное почтение к ней.
«В чем безопасность? В числе, не так ли?» — казалось, размышлял он, сворачиваясь клубочком где-нибудь рядом со Скарлетт. Непременно клубочком, ибо в ее присутствии он никогда не позволял себе ни вытягиваться в струнку, ни спать на боку, ни просто лежать кверху лапками. А дистанция всегда была достаточной, чтобы, с одной стороны, чувствовать себя под ее защитой, а с другой — проявить известное уважение.
Скарлетт обыкновенно открывала один глаз, как бы измеряя эту дистанцию, затем удовлетворенно откидывалась назад и погружалась в дрему. «Знай свое место, парень», — говорил ее взгляд.
Глупый! Не знал он того, что ее уж склонить не удастся:
Вечные боги не так-то легко изменяют решенья!
Все началось с полиэтиленовой сумки. Я имею в виду треволненья, которые лишают покоя.
В том, что касается своего ребенка, я, как и прочие новоиспеченные мамы, вскоре почувствовала, что у меня развивается не только боковое зрение, но даже и заднее, не говоря уж о выросшей дополнительной паре ушей и проснувшемся каком-то первобытном чутье на то, где Гомер в данную минуту, чем он занят и когда я могу ему понадобиться.
Это стало еще более очевидным с тех самых пор, как с Гомера сняли пластмассовый конус и он устроил охоту на Скарлетт и Вашти. Довольно быстро он освоил обжитое пространство, а также их повадки и проделки, и приступил к освоению новых горизонтов, попутно изобретая собственные проказы. Не углядев за ним какую-то минуту, в следующую я обнаруживала Гомера в самых невообразимых местах: то на одних передних лапках он болтается на средней полке книжного шкафа (при этом непонятно, как он туда попал), то застрял среди всякой дребедени в ящике под раковиной в ванной комнате, для чего нужно было для начала открыть саму дверцу этого ящика. Последним его увлечением стал альпинизм по шторам в гостиной на одних коготках, вроде тех последователей Спайдермена, для которых нет большей доблести, нежели забраться где-нибудь сбоку на верхотуру офисного здания — ну, вы о таких слышали, или читали, или видели их в новостях. «Гомер!» — звенел у меня в ушах мой собственный истошный крик. Цепляясь одним-единственным коготком за штору, в шести футах над полом Гомер болтался буквально на одной ниточке. На мой крик он перекладывал все свои девять или десять унций веса с одной лапы на две, затем на все четыре, и тут же, запустив все свои коготки в штору, быстро карабкался вверх, оказываясь вне пределов моей досягаемости. Всякий раз мне казалось, что он хочет мне сказать: «Полюбуйся, ма! И все это не глядя!»
В те редкие минуты, когда меня одолевает философское настроение, я иногда задумываюсь о просто неисчерпаемом вдохновении, с каким Гомер покоряет все новые и новые вершины, нимало не заботясь о том, как высоко он заберется на этот раз, и не имея даже самого отдаленного представления о том, как он будет спускаться назад, на твердую землю. Если у бесстрашия есть свои вершины, то я и представить себе не могу, каких вершин он уже достиг.
Понятно, что от его восхождений у меня самой шла кругом голова — то захватывало дух, то душа уходила в пятки.
Нет таких родителей, которые ни разу не испытывали внезапный холодок в груди — что-то ты не видел своего ребенка вот уже добрых пятнадцать минут. Ты осыпаешь себя проклятиями: как так, занялся непонятно чем, когда ребенок неизвестно где? Как же ты не уследил? А вдруг что-то случилось?!
Предметом моей гордости было то обстоятельство, что Гомер рос вполне нормальным котенком. А если и не вполне, то только в лучшую сторону. Я голову готова была открутить всякому, кто посмел бы только намекнуть на то, что он нуждается в неком «специальном» уходе ввиду «особых потребностей».
