Вокруг — здесь не было ни верха, ни низа — была пустота. И только невидимый вихрь толкал их к солнцу, что висело в центре сферы. Солнце же было затуманено облаком пыли.
Джек Калл крепко прижимал к себе Филлис Нильстрем, уставившись в пространство поверх ее плеча. Еще раньше — очень трудно говорить о времени в мире, где солнце все время стоит на одном месте, — он заметил пятно. Он помотал головой. Пятно росло. Предмет этот летел мимо, а не прямо на них, как казалось поначалу. После катаклизма осталось много всяческих обломков: здания, деревья, осколки скал. Их очертания напоминали живых существ, правда, Джек не видел таких за всю свою жизнь в этом мире.
Предмет изменил курс и, описав дугу, направился прямо к ним. Выходит, их заметили.
Он приближался, и Калл подумал, что это, должно быть, представитель нового рода, третьей очереди жителей этого мира.
Вид монстра его не смутил. За последнее время он повидал слишком много всякого, чтобы пугаться. Он даже не уделил этому созданию особого внимания, а все думал о Земле, которую он помнил, но никогда не видел; какое-то время надеялся увидеть, а теперь знал, что не увидит ее никогда.
А еще он думал о совсем недавнем времени, когда человек отмерял время по числу отходов ко сну и пробуждений, когда все было по-другому. Тогда он надеялся, не зная правды, но желая ее узнать. Несмотря на очевидное, он с трудом верил, что находится в Аду. Это был вовсе не какой-то сверхъестественный мир. Этот мир был твердым, как камень, грязным, как глина, вонял, словно помойка или немытое тело, но это был физический мир, подчиняющийся общим законам мироздания… хотя некоторые явления было трудно объяснить.
Теперь он точно знал, что все имело свое объяснение и подчинялось определенным принципам. Одни и те же причины вызывали одинаковые следствия как здесь, так и на Земле.
Но в тот день, который ему вспомнился, он не был уверен в этом.
«Пустыня Смерти — старый Ад с давно прогоревшим огнем», — говорили старожилы. Джек Калл так часто рассматривал ее из окна своей квартиры, расположенной высоко на башне, что вполне понимал, что они хотят этим сказать. По утрам, когда он пил кофе — эрзац из толченых листьев каменного дерева — он обычно глядел через городские крыши, через городские стены, вдаль, в пустыню.
Насколько хватало глаз — горизонта тут не было — простирались пески. То тут, то там из песчаной равнины высовывались горы. Горы, как и пустыня, стояли голые: без деревьев, без кустов, без травы. Вокруг были только песок и солнечное сверкание, да ядовитые испарения из рытвин в песке.
Изредка вдали можно было увидеть ковыляющих куда-то «дракона» или «гидру», напоминающих старый автобус, плетущийся на свалку. А однажды он видел «кентавра» с покачивающейся спиной.
Даже на таком расстоянии «кентавр» казался каким-то малохольным: серый, грустный, вялый, такими бывают безработные, давно потерявшие всякую надежду. Время от времени, как он слышал, они приходили в город. Но не с луком и стрелами, а с каменной чашей для подаяния.
В общем, как в поговорке, только наоборот: если б голодранец был конем…
Этим утром — утром? — он, как обычно, смотрел на пустыню, обдумывая, правда ли то, что говорят о горах. В городе ходило до черта разных слухов, и только малой толике из них можно было верить. Но все же приятно лелеять слухи, согревая их в груди, черпая из них надежду. А слухи говорили, что если человек сможет пересечь пустыню, то сможет выбраться и из самого Ада. А если это невозможно, то зачем же тогда барьер между городом и горами?
По слухам выходило, что за горами просто ничего не было.
Это походило на правду: Джек не мог видеть, что там, за песком. Пустыня загибалась вверх и вверх, пока ее край не начинал расплываться.
Не было неба, вместо него было продолжение земли.
Это был мир, где небо было не голубым, где неба не было вовсе, где солнце всегда висело точно в зените, где тень была только под крышей или около наклонной стены.
Когда-то человек мог выпасть через край мира. Так говорили долгожители. Но они же утверждали, что мир изменился, причем не к лучшему. Ад — это компромисс между земными идеями и потусторонними фактами. И компромисс этот, казалось, всегда срабатывал в худшую сторону.
— Возьмите свой компромисс и сосите его, — проворчал Калл.
Бесполезно. Сосать приходилось ему самому.
Калл вернулся к своему завтраку. Он с отвращением оглядел свое жилье: четыре каменные стены — тюрьма-тюрьмой, — каменная кровать, каменная скамья, каменный стол, все сделано из гранита, известняка, базальта. Каменный стол, на который дьявол клал свои младенческие локти вечность :— это сколько? — назад. Каменная скамья со впадиной посередине, где грешные или святые зады ерзали взад-вперед миллиард лет кряду.
