Торжественно плыл мимо оконИ ник головою,Как кукла-болван в карнавале.Робкие девы коня сторонились.Вскоре, однако, смеясь над собою,Руки тянули к нему и ласкали.Толпа ликовала, коня провожалаОт врат городских,Снятых вовсе с петель.Шли четыре и четверть часа,Добираясь до верхнего Храма.По камням не скользили колесаОттого, что толпа веселилась.Праздник истинный к вечеру вспыхнул.Заиграли свирели, забили тамбуры,И у старцев сидящих в такт задвигались ноги.Пили все за нежданный подарок.Троя снова ликует —Их оставили греки.Уже ноги не держат мужчин.Сами женщины юбки задрали.Все смешалось: жена одногоСвоей лаской одарит другого.Руки, бедра, тела — все сплелось на земле.Вмиг заснули.Сои свалил в одночасье.И приснилось всем вместе одно:Как из чрева коняВыходили с мечами солдаты.У них лица, налитые ядом,И вонзают железо в тела.Боль слепит, мечи кости ломают.И уже не во сне разверзаются рты.Вон не вырваться крику и стонам.На пронзенных телахРасцветали кроваво тюльпаны.Вокруг нас стояла промозглая тишина, но с края неба стекали далекие отголоски грохота пушек и скрежета танков. Совсем иные звуки жили под ногами, доносились из-под земли. Жалобные и неясные стоны, задушенные крики о помощи. Тогда мы поняли, что не все жители этого немецкого городка погибли. Те, кто прятал раненых, и сами хоронились в подвалах, были погребены под развалинами. Снег тонкой пеленой закрывал все отверстия и щели.
Тридцать тысяч погребенных заживо. Крики умирающих под ногами. Мы их давили башмаками. Как окурки. Мы — с круглыми от страха и голода глазами. Тряпье, обмотанное вокруг шеи, негнущиеся одежды и сабо на босу ногу. Потерянные в этом пространстве отчаяния. Боль вырывалась из-под земли красными криками. Они расцветали на белой простыне снега лопающимися пузырями крови.
В страшном сне не приснится такое:Наяву лица всех помертвелиИ казались осколками лун.Воздух стыл и гуттел в тишине.Его можно ножом уже резать.И у Храма в безмолвии полномПокоились трупы.В легкой мятой рубашкеС трепещущей грудью под неюВслед за воином-грекомВеличавая шла Андромаха —Он из Трои увозит ее.На пиру не смешалась с толпою,Праздник горькийЕе не затронул.С гордо поднятой головоюСына Гектора к сердцу прижала.Он испуган — глаза круглые, как у совы.Над пожаром домов,Над молчанием павшихУтром солнце восстало.Прилетевшие птицыТотчас сгинули прочь от испуга.Сон зловещий сморилГреков, бойню затеявших эту.Кровь от руте не отмыта,И во сне обнимали тела,Кого сами жизни лишили.Улисс плакал,Сокрушался о жизнях загубленных юных.Поднял друзей ото сна.Мертвых в Храм потащили.Он сделался домом усопших,Защищал их от солнца и вод.А детей поместили в том месте,Где лучи золотые из солнечной пылиПроливались до самой земли.И в церкви моего городка — фронт во время войны проходил у порога домов — всякий день в предвечерний час падал с высоты луч солнца.
Я вошел в Храм с крестьянином, который нес на руках маленький белый гробик. В нем был его двенадцатилетний сын, погибший во время бомбежки моста через Мареккью. В то время гробы с усопшими несли в церковь, и я помог ему.
— Куда мы поставим? — спросил меня.
