Это была стройная привлекательная женщина лет тридцати пяти, с черными, коротко стрижеными волосами — почти клише молодой женщины, занимающей руководящую должность. Ее одежда отражала ее успех: костюм и сумочка от Шанель, шарфик от Эрме, туфли от Гуччи, наручные часы от Ролекс, а также бриллиантовое ожерелье. Однако когда я заглянул в ее глаза, — что было нелегко, поскольку всякий раз, когда она ловила на себе мой взгляд, она тотчас отворачивалась, — я увидел в них печаль. В ее глазах не было блеска — блестели бриллианты на шее.
«Мне нужна помощь» — произнесла она в тот момент, когда мы обменивались рукопожатиями.
Пока она у меня сидела, я видел, как она нервно заламывает пальцы сложенных на коленях ладоней. Я увидел, что она склонна выражать свои мысли простыми повествовательными предложениями, произнося их неестественно громким голосом.
— Я несчастлива.
Далее последовало молчание.
— Последнее время… я утратила свою веселость.
Эта фраза показалась мне уж слишком формальной. Но затем я вспомнил, что это цитата из «Гамлета». Иногда пациенты, чтобы не использовать свои слова, говорят чужими цитатами. Это своего рода защита, способ маскировки чувств. Я ждал, когда она продолжит. Действительно тут пришлось некоторое время подождать.
— Я так любила свою работу. Теперь я ее ненавижу. Я так любила своего мужа. Теперь мы развелись. Когда мне приходится с ним встречаться, я не могу на него смотреть.
— И когда произошла эта перемена? — поинтересовался я.
— Вместе с взрывами террористов-смертников.
Этот совершенно неожиданный ответ заставил меня задуматься. Иногда резкие перепады между радостью и подавленностью часто бывают спровоцированы такими факторами как смерть родителя (позднее я узнал, что отец Эвелин умер, когда она была еще ребенком), потеря работы или продолжительная болезнь (здоровье Эвелин было превосходным). Но вряд ли к разряду таких распространенных факторов можно отнести теракт, разумеется, если теракт напрямую не коснулся самого человека.
— Бедные евреи. Бедные евреи, — начала она плакать. — Эти
Употребление такого, казалось бы, нехарактерного для нее ругательного слова служило указанием на то, что в ее душе кипела ярость.
— Значит вы — еврейка? — спросил я.
— Всем сердцем и душой.
— А ваши родители так же ревностно отстаивали свои убеждения, как и вы?
— Нет. Они не были слишком религиозными. Да и я тоже. Их не особо интересовала судьба Израиля. Но для меня эта страна много значит. Арабы собираются ее уничтожить.
— А как на это смотрит ваш муж?
— Он утверждает, что он — еврей. Хотя ему тоже нет никакого дела до Израиля. Это одна из причин, почему я его ненавижу.
Она враждебно уставилась на меня, возможно, потому что, несмотря на все ее страстные речи, я оставался спокоен.
— Послушайте! Ведь я потеряла всякий интерес — и к еде, и к сексу, и к любви, и к работе. Я так расстроена, так недовольна. Я не могу спать. Я знаю, что мне нужна психотерапия, а у вас прекрасная репутация. Помогите мне.
— Таким образом, вы сможете понять, откуда происходят ваши тревога и гнев?
— Я хочу вернуть себе счастье, — говорила она, качая головой. — Я хожу в кино, делаю покупки, ложусь спать. И при всем этом думаю о том, как я ненавижу арабов. Я ненавижу ООН. Я знаю, что они делают много хорошего, но среди них полно антисемитов. Каждый их голос направлен против Израиля. Конечно, я понимаю, что я слишком остро на все это реагирую, и знаю, что у меня есть другие дела. Но эти проклятые арабы… Как я могу думать о чем-то другом, если они смеют убивать еврейских детей?
Мы попробовали традиционную терапию — исследовали ее детство в нынешней жизни, но, поняв, что ее тревога и гнев произрастают не оттуда, она согласилась на регрессивную терапию.
— Отправляйтесь в то время и место, где впервые проявился ваш гнев, — скомандовал я, погружая ее в глубокое состояние гипноза, и сказал, чтобы она собирала по дороге всю информацию, в каком бы месте и времени ни очутилась.
«Вторая мировая война, — заговорила она низким мужским голосом. В ней сразу почувствовалась военная выправка, а на лице появилось выражение недоверия. — Я нацистский офицер-эсэсовец. У меня хорошая работа — я командую погрузкой евреев в фургоны для скота, их повезут в Дахау. Там этих евреев ждет смерть. Если кто- нибудь из них попытается бежать, то я буду стрелять в него. Мне не нравится это делать. Хотя мне совершенно не жалко, когда эти паразиты умирают. Просто мне жаль тратить на них пули. Пули дорогие. Нам сказали, чтобы мы берегли боеприпасы».
Ее хладнокровная декламация никак не вязалась с периодически прорывающимся ужасом в голосе и легкой дрожью тела. Должно быть, как немец, она ничего не чувствовала по отношению к тем людям, которых убивала, а как Эвелин, содрогалась в ужасе от этих воспоминаний.