Я обнаружил, что самый верный способ переродиться среди сообщества людей, определяемого религией, расой, национальностью или культурой — это ненавидеть этих людей в прошлой жизни, иметь против них предубеждения или совершать над ними акты насилия. Поэтому я совершенно не удивился, что Эвелин была нацистом. Ее пылкое стремление защищать Израиль в этой жизни — своего рода компенсация за антисемитизм в той жизни, когда она была немцем. Но эта компенсация стала чрезмерной. Ненависть, которую она питала к евреям, теперь перешла в такую же ненависть к арабам. Не удивительно, что она испытывала тревогу, горечь и подавленность. Не слишком-то она продвинулась в своем путешествии к исцелению.
Эвелин перешла к другой части своей немецкой жизни. Она вспомнила, как погибла в ожесточенном бою, когда армия союзников вошла в Польшу. Пересматривая после той смерти свою жизнь, она испытывала угрызения совести и огромную вину. Но ей все равно необходимо было теперь вернуться, для подтверждения усвоения того урока и возмещения ущерба тем людям, которым она причинила страдания в той жизни в Германии.
Все мы — души, и каждый — часть Единого. Будь мы немцы или евреи, христиане или арабы, все мы, в конечном счете, одинаковы. Но, по всей видимости, Эвелин не усвоила этот урок. Ее ненависть не исчезла.
— Я хочу попробовать провести с вами эксперимент, — сказал я ей, вернув ее в настоящее. — Вы не возражаете? — И она охотно согласилась.
Перестав тревожно перебирать пальцами, она устроилась поудобнее, и стала смотреть на меня в ожидании.
— Я считаю, что своими действиями в нынешней жизни мы способны повлиять на наши жизни грядущие, — сказал я. — Своим гневом в отношении арабов вы уже сейчас оказываете влияние на свою будущую жизнь, точно так же, как оказывали влияние на другую жизнь своей ненавистью к евреям. Сейчас я хочу переместить вас в вашу возможную следующую жизнь, — в ту жизнь, которая вас ожидает, если вы не измените свои взгляды, и останетесь той же Эвелин, которой были тогда, когда пришли ко мне за помощью.
Я погрузил ее в глубокое гипнотическое состояние и направил в будущую жизнь, которая явно имела связь с жизнью немецкого солдата и с ее настоящим предубеждением против арабов. Ее глаза оставались закрытыми, но было очевидно, что все, что они сейчас видят, вполне реалистично.
— Я — арабская девочка-подросток. Мусульманка. Живу в хижине, в каких живут бедуины. Я прожила там всю жизнь.
— Где эта хижина? — спросил я.
Она нахмурила брови.
— На Палестинской территории или в Иордании. Пока не совсем ясно. Границы изменились.
— Когда они изменились?
— Они постоянно меняются, но все остальное остается прежним. Война с евреями продолжается. Стоит на некоторое время установиться миру, как радикалы вновь нарушают его. Поэтому мы и бедны — и всегда будем бедны. Ее голос становился резким. — Во всем виноваты евреи. Они богатые, но нам не помогают. Мы — их жертвы.
Я попросил Эвелин просмотреть дальше эту арабскую жизнь, но в той жизни она вскоре умерла «от какой-то болезни» и больше ничего не смогла добавить. Зато она смогла ухватить некоторые мгновения из жизни, которая последовала за арабской жизнью. Тогда Эвелин была мужчиной, христианином, жившим в Восточной Африке, выражавшим свое недовольство по поводу того, что в тех краях стало слишком много людей, исповедующих индуизм. (К своему удивлению я заметил, что ее предубеждения продолжают и там сохраняться.) Пересматривая ту жизнь, она признала, что всегда были и будут люди, которых она ненавидит, но теперь, наконец, к ней пришло прозрение. «Любовь и сострадание — противоядия от гнева и ненависти, — изрекла она, словно это было откровение. — Насилие лишь увековечивает страдание».
Когда я вернул ее в настоящее, мы стали обсуждать, что ей открылось. Теперь она знала, что ей необходимо изменить свое отношение к другим народам и культурам. Ей нужно заменить ненависть пониманием. Эти концепции легко понять умом, но не так просто сделать частью своего поведения.
— Вам потребовались еще две жизни, чтобы это признать, — заключил я. — Может быть, теперь, когда вы это поняли, изменения начнут происходить быстрее? Интересно было бы посмотреть, какими тогда станут ваши будущие жизни.
На нашем следующем сеансе я переместил Эвелин в будущую жизнь, которая связана с той ее жизнью, где она была немецким солдатом, а также с ее нынешним гневом. Как бы то ни было, в этот раз ей предстояло отбросить все свои оставшиеся предубеждения и окончательно понять, что все души и все люди равны, и связаны друг с другом духовной энергией любви.