Ливи всегда была самой стойкой из сестер Клири. Она стойко перенесла трагичную смерть родителей и саморазрушительный период жизни Кейси, проявив силу и зрелость. Но под этой наружностью скрывается маленькая девочка, цепляющаяся за последние сказанные ей отцом слова. «Заставь меня гордиться» сказал он. Она пообещала, что так и сделает…и прошедшие семь лет прикладывала все усилия к этому, делая определенный выбор, говоря каждое слово, совершая каждое действие. Ливи появилась в Принстоне с серьезным жизненным планом и намерена его выполнить: отличиться на парах, подготовить себя к медицинской школе и встретить надежного, приличного парня, за которого однажды выйдет замуж. Что не входило в этот план, так это выпивка, милая тусовщица-соседка по комнате, которой она не в состоянии отказать, и Эштон, красивый капитан мужской команды по гребле. Определенно не он. Он – нахальный тип, который распыляет несуществующий крутой нрав Ливи, и сочетает в себе все, что ей не нравится в парнях. Но что еще хуже, он – лучший друг и сосед по комнате Коннора, который, как случилось, идеально вписывается в критерии Ливи. Так почему она думает об Эштоне? Когда Ливи лицом к лицу сталкивается со своими посредственными среднегодовыми оценками и карьерными устремлениями, она не уверена, что сможет со всем справиться. А тут еще и ее чувства к Эштону, которых не должно быть... Ей приходится нарушить последнее обещание, данное отцу, и, вместе с этим, отказаться от собственного «Я», того единственного, которое она знает. Перевод группы: Перевод: Анастасия sadako999 Овсянникова Обложка: Катерина Маренич
Я ухожу прочь.
Ухожу прочь, оставляя позади голоса, крики, обманутые надежды.
Ухожу прочь, оставляя позади свои обманы, ошибки, сожаления.
Ухожу прочь, оставляя позади то, кем я должна была быть и кем я быть не могу.
Прочь ото всей этой лжи.
— Ливи, думаю, ты больная на всю голову.
Я давлюсь, потому что держу во рту вилку, и во все стороны летят кусочки чизкейка, прилипая к стеклянному ограждению террасы. У моей сестры странное чувство юмора. Я машинально отношу ее фразу именно к шутке.
— Не смешно, Кейси.
— Ты права. Не смешно.
То, как она произносит эти слова, — спокойным, ровным тоном, — вызывает во мне странные чувства. Стерев с нижней губы крошки, я поворачиваюсь и изучаю выражение ее лица в поисках подсказки: чего-то, разоблачившего бы ее игру. Но ничего не нахожу.
— Ты же не серьезно?
— Серьезна, как инфаркт.
От паники к горлу поднимается комок.
— Ты снова принимаешь наркотики?
Она отвечает мне хмурым взглядом.
Однако я не принимаю этот ответ за правду. Я наклоняюсь вперед и вглядываюсь в ее лицо в поисках характерных признаков: расширенных зрачков, налившихся кровью глазных яблок — черт наркомана, которые я стала узнавать в двенадцать лет. Но ничего подобного не вижу. Ничего, кроме кристально прозрачных голубых глаз, уставившихся на меня в ответ. Я делаю небольшой вздох от облегчения. По крайней мере, на ту же дорожку мы не вернулись.
Понятия не имея как ответить, я нервно хихикаю и начинаю тянуть время, набив рот очередной порцией пирога. Только на этот раз вкус мокка становится горьким, а начинка, словно превращается в песок. Но я заставляю себя все проглотить.
— Ты слишком идеальна, Ливи. Все твои действия, все твои слова. Ты не делаешь ничего неправильного. Если кто-нибудь даст тебе пощечину, ты перед ним извинишься. Я поверить не могу, что ты не зарядила мне за некоторые сказанные тебе вещи. Такое ощущение, что ты не способна злиться. Ты могла бы быть плодом любви Матери Терезы и Ганди. Ты…. — Кейси замолкает, словно подыскивая нужное слово. Останавливается она на следующем:
— Слишком, блядь, идеальная!
Я морщусь. Кейси разбрасывает вокруг слово на букву «Б», как некоторые вставляют везде слово «пенис». Я привыкла к этому много лет назад, но все же каждый раз это напоминает удар по носу.
— Думаю, что однажды ты сломаешься и будешь вести себя со мной, как Амелия Дайер.
— Кто?
Я хмурюсь, языком слизывая последние крошки мучнистого пирога с нёба.
Она отмахивается от меня.
— А, та женщина из Лондона, которая убила сотни младенцев…
— Кейси! — Я свирепо гляжу на нее.
Закатив глаза, она бормочет:
— Да без разницы, суть не в этом. Дело в том, что Штейнер согласился с тобой побеседовать.
Ситуация становится еще более смехотворной.
— Что? Но…я...но…Доктор Штейнер? — лопочу я.
«Ее психотерапевт, специализирующийся на ПТСР[1]? »
У меня трясутся руки. Чтобы не уронить, я ставлю тарелку на столик сбоку. Когда Кейси мне ее дала и предложила с террасы нашего дома посмотреть закат на Майами Бич, я подумала, что она ведет себя мило. Теперь же я понимаю, что она задумала сумасшедшее вмешательство, в котором я не нуждаюсь.
— Я не страдаю от ПТСР, Кейси.
— Я не говорила, что ты от него страдаешь.
— Что ж…тогда…с чего ты все это взяла?
Свои доводы сестра не приводит. Вместо этого она пытается вызвать во мне чувство вины.
— Ты должна мне, Ливи, — произносит Кейси ровным голосом. — Когда ты три года назад попросила меня лечь на стационарное лечение, я согласилась. Ради тебя. Я не хотела, но…
— Ты нуждалась в нем! Ты была разбита!
Это еще мягко сказано. Та авария с нетрезвым водителем, в которой семь лет назад погибли наши родители, отправила Кейси на самое дно к наркотикам, беспорядочному сексу и насилию. Потом же, три года назад, даже это дно ушло у нее из-под ног. Я была уверена, что ее потеряю.
Но доктор Штейнер вернул мне сестру.
— Я в нем нуждалась, — признает она, поджав губы. — И я не прошу, чтобы ты легла на стационарное лечение. Я прошу тебя поднимать трубку, когда звонит Штейнер. Всё. Ради меня, Ливи.
Эта просьба совершенно абсурдна и откровенно ненормальна, но все же по тому, как Кейси сжимает кулаки и кусает нижнюю губу, я вижу, что она серьезна. Она искренне за меня беспокоится. Я прикусываю язык и поворачиваюсь лицом к солнцу, наблюдая, как последние его лучи пляшут на поверхности воды. И обдумываю ее просьбу.
