Я технично ретировался из комнаты, надеясь, что разборки на кухне уже подошли к логическому завершению, и обе стороны тоже не откажутся распить чашку мира.
Моя надежда сбылась лишь наполовину. В кухне обнаружились только злая на весь свет Лерка и сеструха, с подчёркнуто беспечным видом разливавшая чай.
— А где Сева? — полюбопытствовал я, доставая пластиковый поднос.
— Ушёл, — буркнула племяшка.
— Но вы всё обсудили?
— Всё, — почти выплюнула Лерка и взорвалась: — На… фига ты его сюда притащил, спрашивается?
— Потому что сегодняшним поступком он заслужил правду.
— Каким, блин, поступком? — племяшка взвилась со стула. — Какого вообще… фига Колесникову надо было звонить именно тебе?
— Так, Валерия, во-первых, на полтона ниже, — холодно приказал я. — А во-вторых, я не телепат, поэтому твой вопрос не по адресу. Однако хочу заметить, что Димино решение было совершенно правильным.
— Да уж конечно! — племяшка пулей вылетела из кухни, и почти сразу раздался громкий хлопок двери её комнаты. Мы с Веркой переглянулись, и сеструха грустно покачала головой: — А чего ты ждал? Оправдываться никто не любит.
— Скорее это из-за того, что она понимает свою неправоту, — заметил я, кладя на блюдце немного самодельного печенья из вазочки. — У нас вишня в собственном соку осталась?
— Да, посмотри в холодильнике, — Верка с интересом наблюдала за моими манипуляциями. — Знаешь, сегодня я сделала для себя важное открытие.
— Какое? — я достал из холодильной камеры розетку с вареньем и принялся нагружать поднос всем необходимым для чаепития.
— Оказывается, два влюблённых парня — это также красиво, как влюблённые парень с девушкой.
— Чего? — Я неловко задел одну из чашек, и чай плеснул через край. — Какие влюблённые парни, Вер, ты что такое опять несёшь?
— Что вижу, — сеструха подала мне тряпку. — Клим, даже если бы я ничего не знала о ваших отношениях, достаточно поглядеть, как заботливо ты за ним ухаживаешь и как мило он краснеет в ответ, чтобы сделать правильные выводы.
— Вер…
— Иди-иди, — она взяла поднос и практически впихнула его мне в руки. — Вы отлично друг другу подходите, так что заканчивай прятать голову в песок и объяснись, наконец.
Я бы поспорил с ней, однако чай остывал, а поить Диму еле тёплой водичкой мне не хотелось. Поэтому я ограничился фразой «Позже договорим» и ушёл в свою комнату, получив от Верки напутствие «Давление ему померь!».
— Не спишь ещё? Хуже не становится?
— «Нет» на оба вопроса, — Дима завозился, приподнимаясь на подушке, и я торопливо поставил поднос на стол, чтобы помочь ему сесть.
«Достаточно поглядеть, как заботливо ты за ним ухаживаешь».
Я мысленно отмахнулся от сказанной сеструхой глупости. Ну блин, человека избили, ему шевелиться больно, а я что, должен на это просто смотреть, только бы меня не обвинили в «чувствах»? Бред какой.
С этой мыслью я придвинул стул к кровати, переставил на него поднос и вручил Диме чашку. Потом сообразил, что больше стульев в комнате нет, сидеть на полу не комильфотно, а идти за табуретом лень, и аккуратно присел на край постели. Потянулся за своим чаем и случайно поймал влюблённый Димин взгляд. Конечно, Дима тут же опустил сияющие глаза, а я вдруг вспомнил, что такое однажды уже было. В девятом классе, когда к нам перевелась тихоня и отличница Вика Александрова. В тот год мне забот хватало — Верку с «волчьим билетом» уволили из школы, и мы еле-еле сводили концы с концами, — поэтому бросаемые на меня украдкой взгляды одноклассницы я заметил только к концу второй четверти. Сначала не придавал им значения, потом, когда они стали более долгими и откровенными, стал раздражаться. Не скажу, чем именно меня так бесило это безмолвное щенячье обожание, но если нам с Викой доводилось разговаривать — даже на уровне «Александрова, подвинься!» — то вёл я себя откровенно грубо. Кто его знает, чем бы всё закончилось, но после девятого я сделал школе ручкой. За поступлением в техникум и поисками работы безответная влюблённость одноклассницы благополучно забылась, чтобы вновь припомниться больше, чем через десять лет, и заставить меня осознать — в этот раз я никакого раздражения не чувствовал.
«Значит, в моём случае возраст пришёл не один*», — А если в этом выводе и прозвучала фальшивая нота, то я предпочёл не обращать на неё внимания.
— Дим, скажи, почему ты так рьяно от «скорой» отпихивался?
— Это из-за мамы, — пояснил Дима, не поднимая взгляд от чашки. — Вдруг меня решили бы в травматологию класть, а у неё сердце слабое.
Тут можно было справедливо заметить, что гибель сына от внутреннего кровотечения стала бы потрясением гораздо сильнее, но я отчего-то предпочёл повести разговор дальше.
— Ты ведь не местный, да? Раз в общаге живёшь.
— Да, я из… — Дима назвал небольшой райцентр в полутора сотнях километрах от нашего города.
— И как тебе здесь? По сравнению?
— Расстояния больше — пешком фиг куда дойдёшь, — он наконец пригубил чай. — Шумно, машин и людей много. Постоянный движ.
— Нравится? Или после универа вернёшься?
— Скорее нравится. А возвращаться, — тут Дима посмотрел на меня, — я теперь точно не буду.
