– У тебя был такой расстроенный вид, когда я подъехал тебя забрать. Что случилось?
Еще один вопрос без ответа. Вздыхаю.
– Ничего особенного. Просто странный телефонный разговор. – Начинаю складывать куртку на коленях.
– А кто такой доктор Штейнер?
Замираю от удивления.
– Что?!
– Ты только что пробормотала: «Доктор Штейнер, я слышу даже отсюда, как вы смеетесь». Так кто же такой доктор Штейнер?
– Я… а… он… – Я сказала это вслух! Я уже выбалтываю свои мысли и даже не замечаю этого! Марионетка! Ужас какой. Может, я и сейчас все это говорю вслух? Слежу краем глаза за выражением лица Эштона. Он смотрит то на меня, то на дорогу, приподняв бровь. Непонятно. Надо перестать думать. Не думать ни о чем, и все!
– Расслабься, Ирландка! У тебя сейчас такие безумные глаза. Ты меня пугаешь.
Непонятно. Похоже, на этот раз нет. Усилием воли делаю несколько глубоких вдохов и стараюсь, чтобы глаза не вылезли из орбит.
– Судя по твоей реакции, он психиатр?
– Считаешь, у меня впечатляющее лицо, Ирландка?
Закрываю рот ладонью. Ну вот, опять!
Эштон смеется, а потом тяжело вздыхает:
– Значит, ты… проходишь курс лечения?
Хочу ли я, чтобы Эштон узнал про доктора Штейнера? Могу ли я ответить на этот вопрос? С одной стороны, я не являюсь его пациенткой, а с другой, да, доктор Штейнер – психиатр. И я могу в любую минуту ему позвонить, а могу и не позвонить. В любом случае, объяснять, кто такой доктор Штейнер и чем я занимаюсь последние четыре месяца, это чистое безумие.
– А до Нью-Йорка путь неблизкий, – предупреждает Эштон, постукивая пальцами по рулю.
Не надо мне ничего объяснять Эштону. Это его не касается. У него свои тайны, у меня свои. А вдруг это
– Да, он мой психиатр, – тихо говорю я, глядя на дорогу. Не могу сейчас смотреть ему в глаза. Боюсь увидеть в них осуждение.
– А зачем тебе консультации психиатра?
– Чтобы обуздать мою гиперсексуальность?
– Ирландка… – Он произносит это так, что я поднимаю глаза и вижу, как он на миг приподнимается и подтягивает свои джинсы, чтобы было удобнее сидеть. – Скажи мне.
Может, стоит немного поторговаться?
– Только если ты скажешь, почему зовешь меня Ирландкой.
– Я же говорил, что скажу, но сначала ты должна признать, что хочешь меня.
Стискиваю зубы. Нет, договориться с Эштоном невозможно.
– Ирландка, я серьезно. Расскажи мне про своего доктора. – Пауза. – Иначе тебе придется выслушать подробный рассказ про мою гиперсексуальность и каким образом ты можешь мне помочь. – Он говорит это чуть хрипловатым голосом, и у меня тут же пересыхает во рту, по низу живота растекается тепло, а перед глазами встают картинки той первой ночи, прошлой недели и моего сна, сливаясь в невообразимый жаркий образ. Черт побери, Эштон! Он точно знает, как вогнать меня в краску. И получает удовольствие, глядя, как я сгораю от смущения. Внезапно разговор о докторе Штейнере представляется вполне себе безобидным.
– А ты никому не скажешь?
– Можешь спокойно доверить мне свои тайны. – Глядя на то, как он стискивает зубы, тут же ему верю.
– Хорошо. В июне моей сестре пришла в голову одна безумная идея…
Сначала я говорю с запинками, но потом углубляюсь в рассказ – а Эштон все чаще усмехается, слушая, как летом мы с Кейси ласточкой ныряли с моста и разносили бакалейную лавку в костюмах сосисок корпорации «Оскар Майер» – и мне становится все легче рассказывать, вдаваться в подробности и смеяться.
Эштон ни разу не прерывает меня. Не заставляет меня чувствовать себя глупой или чокнутой. Он ведет машину, слушает меня и улыбается или тихо смеется. Оказывается, он замечательный слушатель. Это прекрасное качество. Одно уже есть, осталось найти еще четыре.
Эштон качает головой и шепчет:
– Однако, похоже, этот доктор слегка тронутый.
– Это точно. Иногда мне приходит в голову, есть ли у него лицензия.
– Зачем тогда ты до сих пор с ним беседуешь?
