В контору домохозяйства № 263 приходит уже немолодая женщина. Выясняется, что она смогла перейти через линию фронта, настолько для неё важно было попасть в Ленинград. Муж и все её сыновья, кроме самого младшего, попали на фронт, а дочь уехала работать в город. От некогда большой семьи осталась в доме только она и Серёжа, её сын с очень непростым характером. Выясняется, что он украл документы и, с целью попасть на фронт, под чужим именем поступил в училище. И где-то в эти дни он должен уезжать. Матушка же его, зная о том, как Серёжа доверяет своей сестре Даше, проделала весь этот длинный путь, чтобы найти её и, с помощью дочери, спасти сына от ужасов фронта. У матери на это есть только одна ночь.
Марфа Васильева.
Даша – её дочь.
Сережа – её сын.
Иваненков Павел Васильевич – управхоз.
Лагутин Захар Иванович – монтер.
Архангельская Елена Осиповна – командир санзвена.
Ольга Петровна – домашняя хозяйка.
Оля.
Нюся.
Шурик.
Лагутин
Слушаю! Контора домохозяйства № 263. Управхоз вышел. Говорит монтер Лагутин. Потому управхоз не пришел на совещание, что дворника хоронил. А кому еще одинокого дворника хоронить? Человек умер на посту, шел в милицию, а попал под артобстрел. Ладно. Хорошо. Передам.
Вот и управхоз идет…
Иваненков. Вы у меня дождетесь, трепачи проклятые! Шутки шутят в условиях осажденного города!
Лагутин. Чего ты расстраиваешься?
Иваненков. Да как мне не расстраиваться? Этот чертов Шурик стоит в коридоре и подымает панику.
Лагутин. Каким манером?
Иваненков. Воздушную тревогу изображает, паразит. У-у-у! У-у-у! До того похоже, что даже я поверил, из квартиры выскочил. Уже пятнадцать лет парню, а он все шутит! Девчонки хохочут, а он старается, воет. Ну, тут я им показал, по всем лестницам от меня бежали, черти.
Лагутин. Скучают ребята.
Иваненков. Молчи! Ты что жуешь?
Лагутин. Да нет, это я так, бормочу.
Иваненков. Займи сухарик, я отдам.
Лагутин. Нет у меня, Паша, сухариков. Я ведь, Паша, ничего не запас.
Иваненков. И я не запас. Управхозу нельзя запасать. Сегодня одна гражданка в булочной научила, как обращаться с соевыми бобами. Надо их, Захар, сырыми поджарить, пока не зарумянятся, а потом уже в воду. Тут только они, проклятые, разварятся.
Лагутин. Пробовал?
Иваненков. Нет.
Лагутин. Почему?
Иваненков. Бобов нету.
Лагутин. В квартире двадцать восьмой домработница живет, Зина. Ее тетки сосед в штабе работает. Он говорит, еще только одну декаду нам терпеть. А потом непременно пойдут эшелоны с продовольствием. Со всех концов Союза пригнали к нам, Паша, муку белую, крупчатку, сахар, гречку, пшено, рис, масло и животное, и растительное, какого только твоя душа пожелает. Разобьют кольцо, откроется дорога и хлынет к нам, Паша, питание. Ты что ищешь?
Иваненков. Приказ.
Лагутин. Опять?
Иваненков. Надо, надо приказывать, Захар, надо, надо!
Лагутин. Дергаешь ты народ.
Иваненков. А его надо дергать. Надо, надо! Не понимает народ, что живет в условиях осажденного города. Буду составлять акт на каждого, кто числится в резерве группы самозащиты, а сам во время сигнала воздушной тревоги сидит себе дома.
Лагутин. Я допускаю, что народ иногда норовит отдохнуть не вовремя, но ты, Паша, погляди на него любовно.
Иваненков. Ну и что это нам даст?
Лагутин. Это много даст! Народ держится, Павел Васильевич. И конца не видно этому запасу терпения. Есть ли на земле место серьезнее нашего города? И артобстрел, и бомбежки, и кольцо тебя душит, Паша… А как народ ведет себя? Ты посмотри любовно на это зрелище. Тут музыки нет, блеска не видно, угрюмый шагает перед нами парад, но все-таки довольно величественный. Надо бы, Паша, похвалить и приласкать жильцов каждого домохозяйства, каждой квартиры, каждой комнатки.
